— Товарищ прапорщик, не положено, — проворчал он, — он же…

— Я сказал — отойдите.

Громила засопел, переступил с ноги на ногу. Фокс молча скользнул за угол сарая. Громила ещё потоптался, глянул на Стоуна, на меня, и тяжело, по-медвежьи, поплёлся следом.

Стоун не шевелился. Даже головы не поднял.

Я сделал шаг ближе. Остановился.

— Ну? — сказал я. — Я здесь.

Несколько секунд он не реагировал. Словно и не знал, что я пришёл. Потом Стоун медленно, очень медленно поднял голову.

И я увидел его лицо. Лицо, вроде бы того же Стоуна, пусть и грязного, заросшего. Но все же сейчас оно, это лицо, было другим. Не просто усталым — разбитым. Глаза смотрели сквозь меня, в пустоту. Зрачки огромные, чёрные, без единого блика. Щёки ввалились, борода торчала клоками, на виске запёкся порез.

Он смотрел на меня и будто не видел.

А потом — щелчок. Будто рубильник включили. Губы дрогнули, растянулись в знакомую кривую усмешку. Глаза ожили, в них заплясала уже знакомая мне наглая, насмешливая искорка.

— О, явился, — голос сиплый, простуженный. — А я уж думал, не придешь. Думал, слишком ты важным стал. Героем себя чувствуешь, старший сержант? А… Ну да… Ты ж теперь прапорщик. Растёшь, Селихов. Растёшь. Мои поздравления.

Я промолчал. Стоял и просто смотрел на него, не позволив Стоуну насладиться моей реакцией на его насмешливый тон.

Усмешка сползла с его лица. Стоун сглотнул, облизал потрескавшиеся губы.

— Ладно. Без предисловий. Прикажи своим церберам отойти подальше. Скажу то, что спасёт ваши задницы. Только с глазу на глаз.

— Уже отошли.

— Я про то, чтоб совсем отойти. За угол. Чтоб не слышали.

Я оглянулся. Громила с Фоксом маячили у сарая, но до них было метров пятнадцать. Не услышат.

— Говори, Стоун.

Стоун покосился в их сторону, потом снова на меня. Кивнул.

— Присядь, Селихов.

— Я постою.

— Ну… — Стоун вздохнул, поведя плечами, — постой, если хочешь, чтоб я и дальше с шеей мучился. Голову поднимать больно. То ли продуло, то ли потянул. Не пойму.

Я присел на корточки напротив американца. Теперь мы были на одном уровне. Метр между нами. Связанный, грязный, разбитый человек напротив меня. Враг. И всё же…

— Слушай сюда, Селихов, — заговорил он тихо, и в этом голосе не осталось ни капли той прежней бравады. Только усталость и холодная, спокойная решимость. — Ты же понимаешь, почему я сдался? Не потому, что вы загнали меня в угол, Селихов. Нет. Потому не сильно-то гордись собой.

— Для меня не важно, почему ты сдался, — бесстрастно проговорил я. — Факт есть факт. Ты тут, и ты со связанными руками. Все.

— Ну что ж, — помолчав немного, заговорил Стоун. — Ты прав. Для тебя не важно. Тебе плевать на это, как на прошлогодний снег. Как плевать и на то, что ты пристрелил раненного сегодня.

— Завел себе друзей? — сказал без всякой издевки. — Не похоже на тебя, Стоун.

— Люди меняются… — проговорил он негромко и будто бы с сожалением. — Особенно когда полгода слоняются по горам и равнинам этой богом забытой страны.

Стоун опустил взгляд. Засопел.

— Забиулла, — проговорил он, наконец, — был хорошим солдатом. Сукиным сыном и головорезом, но хорошим. Честным. Такие люди не окружали меня уже давно. Наверное… Наверно с Вьетнама.

— Ты позвал меня, чтобы укорить за то, — начал я, — что я застрелил «хорошего солдата», желавшего подорвать меня и моих людей гранатой? Или чтобы просто пожаловаться на свою тяжелую жизнь?

Стоун молчал. Не спешил поднимать голову.

— Если да, — продолжил я, — и то, и другое — одинаково жалко. И столь же глупо, Стоун.

— Все эти месяцы я убегал, Селихов, — проговорил американец, и, наконец, заглянул мне в глаза. — За мной гонятся. Долго и неустанно. И всегда, куда бы я ни спрятался, находят меня.

Картина стала быстро складываться: тихий бой у кишлака. Трупы душманов и наемника. Перепуганный афганский мальчик, что стал этому свидетелем. В одно мгновение портсигар, что я снял с тела наемника, будто бы потяжелел в моем внутреннем кармане, напоминая о себе.

Те, кто за мной гонятся, — не просто бандиты, — продолжил Стоун. — Это профессионалы. Смесь пакистанского спецназа и моджахедов из частной армии одного местного королька, что ходит на побегушках у пакистанцев. И ещё там есть группа…

Стоун осекся, как бы размышляя, стоит ли продолжать, но потом решился:

— Группа европейцев. Скорее всего американцы. Наемники. Но руку даю на отсечение, там есть парни из ЦРУ.

Он говорил, и я слушал. Смотрел в его глаза. Не врал.

— Ты считаешь, что они нападут? — спросил я.

Стоун усмехнулся. Усмешка вышла кривая, злая.

— Я почти уверен в этом. Они знают, что я здесь. Они, скорее всего, уже где-то рядом. Ждут момента. Если вы попытаетесь переправить меня ночью — они нападут. И ваши солдаты и офицеры к этому не готовы. Ты, Селихов, готов. А они — нет.

Он замолчал, глядя куда-то в сторону. Я тоже молчал, внимательно переваривая слова Стоуна. И склонялся к тому, что он не лгал. Как минимум потому, что лгать о таких вещах ему совсем невыгодно. Уж кто-кто, а Стоун хоть к дьяволу пойдёт на службу, если тот пообещает ему жизнь.

Вдруг Стоун снова повернулся ко мне.

— Я тебя предупредил. Делай с этим что хочешь.

— Принято к сведению, — сухо ответил я, а потом поднялся. Обернулся, чтобы уйти.

— Подожди, есть еще кое-что, — вдруг позвал меня Стоун.

Я глянул на него.

— Два месяца назад… — он замялся на секунду, но потом все же продолжил: — Мы с Забиуллой оторвались от погони в одном мелком ущелье. Километров пятьдесят отсюда. К северу. А потом услышали стрелковый бой.

Стоун рассказывал это, не отрывая взгляда от моих собственных глаз. Лицо его оставалось каменным, невыразительным, словно он стал ретранслятором чужих мыслей. Чужого рассказа.

— Мы забрались повыше, залегли в скалах, чтобы посмотреть, что там происходит. Стрельба была настоящая, плотная. Не как обычно — постреляли и разбежались, а позиционная.

— И что там было?

Он замолчал. В глазах появилось странное выражение. Не страх. Скорее — недоумение.

— Там было то, — проговорил он, наконец, — чего я совершенно не ожидал увидеть.

Два месяца назад

Раннее утро красило скалы в оранжевый. Стоун лежал на животе за гребнем, прижимая к глазам трофейный бинокль. Рядом, тяжело дыша, залёг Забиулла. От старика разило потом, крепким табаком и застарелой злостью.

— Шурави, — прошептал Забиулла, вглядываясь вниз. — Голубые береты.

Стоун промолчал. Он уже видел их.

Внизу, в узкой каменистой лощине, кипел бой. Человек пятнадцать-двадцать в камуфляже без знаков различия — его преследователи — пытались взять в кольцо небольшую группу бойцов. Их было шесть, нет, семь человек. Советские десантники. Голубые береты, тельняшки, автоматы.

Они заняли круговую оборону за валунами. Отстреливались плотно, короткими очередями, без паники. Клали нападающих одного за другим. Но силы были слишком неравны. Преследователей раза в три больше, и они тоже умели воевать. Обходили с флангов, давили огнём, пытались подобраться, чтобы закидать защищающихся гранатами. Не давали поднять головы десантникам.

Стоун переводил бинокль с одного десантника на другого. Молодые лица, сосредоточенные, злые. Один упал — сражённый очередью в грудь. Другой оттащил его за камень, сам схватился за плечо, но автомата не опустил. Продолжал стрелять.

И вдруг бинокль в руках Стоуна замер.

Уильям даже дышать перестал.

В объективе было лицо. Обветренное, скуластое, с жёсткой складкой у губ. Человек коротко перебежал от одного валуна к другому, припал на колено, дал длинную очередь, сменил магазин. Движения чёткие, выверенные, без лишней суеты. Без страха.

Тогда он рассмотрел его лицо. Лицо, которое Стоун никогда не забудет.

Лицо Селихова.

Вдруг Забиулла дёрнул его за рукав:

— Посмотри. Они обходят.