Он сделал шаг к топчану. Ещё шаг.

Резким, неуловимым движением выхватил гранату из ослабевшей руки Забиуллы. Тот даже не успел среагировать.

Стоун непринуждённо выкрутил запал и отбросил рубашку куда-то в угол.

Забиулла замер. Посмотрел на Стоуна с настоящим, искренним недоумением.

— Что… Что ты делаешь? — прохрипел старый воин.

Потом недоумение на его лице сменилось пониманием. Страшным, обжигающим пониманием.

Он попытался сесть. Захрипел, закашлялся, но выдавил из себя слова, полные ненависти:

— Ты… ты хочешь сдаться! — голос его сорвался на шипение. — Ты хочешь выйти к ним с поднятыми руками! Ты… ты всё это спланировал? Ты хотел этого с самого начала?

Он задыхался от кашля, но продолжал, выплёвывая слова, как яд:

— Ты привёл их сюда! Ты!.. Знал, что они найдут нас… Привёл… Чтобы сдать меня! Как ценный груз! Как… как лишнего барана впридачу ко всей отаре!

Его руки тряслись, лицо заливал пот, глаза горели безумным огнём.

— Ты предал меня тогда, на Катта-Дуване, и предаёшь сейчас! Ты — шакал, Стоун! Нет… Клянусь Аллахом, ты хуже шакала!

Стоун стоял не двигаясь и слушал эту тираду. Лицо его было спокойным, только желваки на скулах чуть заметно играли.

Когда Забиулла замолчал, обессилев, Стоун медленно, очень медленно присел на корточки рядом с топчаном. Теперь их глаза были на одном уровне.

Он сказал тихо, но каждое слово звучало отчётливо:

— Ты всегда был очень проницателен, Забиулла. За это я тебя уважаю. Правда.

Забиулла весь напрягся. Попытался приподняться на локтях. Вышло у него неважно. Но даже так он плюнул в Стоуна. Слюна осталась у Забиуллы на бороде. Стоун даже не вздрогнул.

— Но кое в чём ты ошибаешься, старик. Для русских я один ценнее, чем три сотни таких, как ты, — Стоун замолчал. Отвёл взгляд. Потом тихо добавил: — Это единственный способ, чтобы мы оба остались живы. Ты умрёшь здесь, если не получишь помощь. Я умру, если побегу. Если комми меня не достанут, то почти наверняка достанут… Сам знаешь кто. А так… у нас есть шанс.

Забиулла смотрел на него с ненавистью:

— Шанс? Гнить в их тюрьмах? Отвечать на их вопросы? Терпеть от них унижения? Нет, американская собака… Ты меня совсем не знаешь… Совсем… Я… Я лучше погибну, как моджахед… Я…

Он не закончил. Закашлялся. Тяжело, сухо.

Стоун кивнул:

— Я знаю. Но ты нужен живым. Не мне — себе.

Забиулла хотел возразить, но Стоун продолжал, и голос его стал твёрже:

— Так будет правильно, старик.

Стоун молчал долго. Ждал, пока Забиулла откашляется.

Потом посмотрел ему прямо в глаза. Проговорил с едкой, ехидной улыбочкой:

— Хоть ты старый упрямец и сукин сын, Забиулла. Заноза в моей заднице. Но без тебя я бы давно сдох в этой чёртовой дыре, — он поднялся. Уставился на дверь: — Знаешь, что я понял, пока вгрызался зубами в свою чёртову жизнь?

— Двуличный червь… — беспокойно бормотал Забиулла, — предательская собака… Я знал… Знал… Кхе… Кхе… Знал, что тебе нельзя… верить, американская гниль… Будь… Кхе… Будь ты и весь твой род проклят до… до скончания веков…

— Что не хочу ни перед кем держать долг, — проговорил Стоун, не обращая внимания на сыплющего проклятиями Забиуллу, — Перед тобой тоже, старик.

Как только Чеботарёв дал команду, старейшина понял, что проиграл. И сделал последний ход.

Он схватился за сердце. Лицо его исказилось гримасой боли. Он начал оседать на пол, хрипло причитая:

— О-о, Аллах… сердце… мне плохо… воды…

Его родственники — тот, с воловьим подбородком, и второй, похожий на хорька — бросились к нему, подхватили, засуетились.

Коршунов испуганно дёрнулся:

— Семён Евгеньевич! Ему плохо!

Чеботарёв снова стал колебаться. Он смотрел на старейшину, который натурально закатывал глаза и стонал.

Я подошёл к старейшине. Наклонился. Заглянул ему прямо в глаза.

Сказал тихо, так, чтобы слышал только он:

— Актёр из вас, уважаемый, так себе. В следующий раз падайте лицом вниз — так правдоподобнее.

Он замер. Его «стон» оборвался.

Я выпрямился и, не глядя на Коршунова, бросил:

— С ним всё в порядке. Просто воздух здесь спёртый. Отойдёт.

Повернулся к двери:

— Фокс, Тихий — за мной.

Пограничники, чуткие, сосредоточенные, тут же вошли в дом, застыли внутри, ожидая следующего моего приказа.

Я подошёл к Кариму. Он всё ещё сидел на табурете, сжавшись в комок. Я положил руку ему на плечо. Он вздрогнул, поднял на меня глаза. В них была пустота и страх.

— Карим, — сказал я тихо, но твёрдо. — Покажи мне дом. И двор.

Он медленно, с трудом поднялся. Нога его плохо слушалась, он прихрамывал, опираясь о стену.

Мы пошли к двери, ведущей во двор.

Карим остановился у двери. Его рука легла на щеколду, но он не открыл её.

Я видел, как его взгляд скользнул в сторону — туда, где на стене висела старая, покрытая пылью винтовка. Это была дедовская однозарядная «берданка».

Пальцы его, сжимающие щеколду, дрожали. Лицо исказилось — в Кариме боролось желание защитить семью любой ценой и понимание, что эта цена будет слишком высока.

Я сказал негромко, почти шёпотом:

— Я понимаю, о чём ты думаешь, Карим. Но это не спасёт твою семью. Это только убьёт тебя. И тогда они останутся совсем одни. Без отца, без мужа. Ты этого хочешь?

Он молчал. Но плечи его опустились. Рука перестала дрожать.

Он открыл дверь.

Мы вышли во двор. Вечерние сумерки сгустились, но ещё было вполне светло, чтобы достаточно хорошо видеть, не используя фонаря.

Пограничники тут же рассредоточились по правое и левое плечо от меня. Я же извлёк из-за пояса «Макаров». Застыл с ним в низко опущенной руке.

На заднем дворе, недалеко от печи и хлева, темнел небольшой сарай. Дверь его была приоткрыта.

— Они там? — сурово спросил я у Карима.

— Мгм… — промычал он и отвернулся.

И в этот момент дверь сарая распахнулась шире.

Оттуда вышел человек. Тот самый человек.

Высокий, в тёмной грязной одежде. Руки его были подняты над головой — он демонстрировал, что безоружен.

Он пошёл прямо к нам, не спеша, с какой-то странной, почти театральной уверенностью.

— Стой где стоишь, — приказал я, сжав рукоять ПМ.

Человек застыл. Его отросшие, тёмные от грязи волосы сосульками падали на лицо, скрывая глаза. Человек носил неаккуратную растрёпанную бороду.

А потом он поднял взгляд и заглянул мне прямо в глаза.

Я узнал его сразу. Узнал его лицо. Раньше оно было другим. Обветренным, заросшим щетиной. Насмешливым. Но сейчас во взгляде этого человека не было ни капли той насмешливости. Лишь холодная обречённость. А ещё… Облегчение?

— Значит, ты всё-таки не помер, — проговорил я.

Тихий с Фоксом недоуменно переглянулись.

На губах мужчины появилась кривая, насмешливая улыбка. Однако теперь она показалась мне вымученной.

— Ну здравствуй, старший сержант Селихов, — проговорил бывший специальный агент ЦРУ Уильям Стоун, — давно мы с тобой не виделись.

Я так и стоял с пистолетом в опущенной руке.

Метрах в пяти от меня замер бывший специальный агент ЦРУ Уильям Стоун. Руки его были подняты, губы бывшего агента едва заметно искривились в каком-то странном подобии ухмылки. Ухмылки, которую Стоун, казалось, натянул не для того, чтобы насмехаться над нами. Он натянул ее, чтобы отгородиться от нас. Чтобы защититься ею.

Тишина во дворе стояла такая, что я слышал, как где-то в глубине заднего двора скребётся курица. Где-то за дувалами залаял, но почти сразу заткнулся пес.

Стоун первым нарушил молчание. Голос его тоже изменился. Стал хриплым, прокуренным, но в нём всё ещё слышалась привычная американцу насмешливая нотка, которую я запомнил ещё по Катта-Дувану.

— Ну надо же… — протянул он, разглядывая меня с каким-то странным, почти болезненным любопытством. — Как интересно распорядилась судьба, правда, Селихов? Вот мы снова встретились. Ты веришь в судьбу, старший сержант?