Поднялись на склон. Я лёг за гребень, подал знак — залечь. Высунулся осторожно, осмотрел ложбину внизу.

Если с нашей стороны холм был в большей мере каменистым, то с другой ветры намели к его подножью песка из степи. Следы на нём я заметил сразу. Вот только было с ними что-то не так. Они казались какими-то мелкими… То ли женскими… то ли…

— Интересное кино, — тихо сказал я.

Горохов молчал. Он смотрел на следы, и в глазах его мелькнуло что-то — то ли облегчение, то ли разочарование. Понять было сложно.

— Спускаемся, — сказал я. — Осмотрим место, откуда стреляли.

Поползли дальше. Я — первым, за мной Пихта, последним — Горохов.

Жара пекла шеи, пот заливал глаза. Камни горячие, руки обжигает даже через рукава. Ползти приходится по-пластунски, прижимаясь к земле, чтоб не демаскировать себя.

Вдруг я услышал, как дыхание Пихты сзади сбилось, замерло совсем. Я обернулся.

Пихта лежал, вжавшись в землю, и смотрел прямо перед собой. Лицо его посерело, глаза стали огромными от удивления.

В сантиметрах двадцати от его лица, на камне, свернулась гюрза.

Толстая, серая, почти невидимая на фоне камней. Змея уже подняла голову, зашипела. Её раздвоенный язык подрагивал, пробуя воздух на вкус. Ещё чуть-чуть — и бросится.

— Пихта, — сказал я тихо, спокойным, ледяным тоном. — Не дёргайся. Смотри на меня, не на неё.

Он перевёл взгляд на меня. В глазах его был ужас, но он держался. Не шевелился. Молодец.

Я медленно, очень медленно перевернулся набок, пододвинулся ближе к Пихте, стал тянуть руку к змее. Гюрза будто не заметила меня. Она следила за каждым движением, нет — за каждым выдохом Пихты. Горохов сзади замер, не дышал. Я чувствовал его взгляд, но не смотрел на старшего сержанта. Не до него было.

Рука моя приблизилась. Ещё немного. Змея не прекращала шипеть, пригибая голову к камню.

Резкое, молниеносное движение — я схватил её прямо за голову, прижал к земле. Челюсти змеи сдавило, она дёрнулась, обвила мою руку, но я уже отбрасывал её далеко в сторону, в кусты.

Змея мелькнула в воздухе, извиваясь, и пропала в зарослях.

Потом я глянул на Пихту.

Пихта часто дышал, смотрел на меня расширенными от изумления глазами.

— С-спасибо, товарищ прапорщик… — выдавил он.

Я мотнул головой, вытер руку о штанину:

— Дыши глубже, Пихта. Всё позади. Дальше смотреть в оба. В этих краях змеи — главные хозяева.

Горохов молчал. Я обернулся к нему — он смотрел на меня. Взгляд его был странным: смесь удивления, раздражения и чего-то ещё, что я не успел определить. Он первым отвёл глаза.

— Пошли, — сказал я. — Осмотрим ложбину.

Спустились вниз. Нашли стреляную гильзу. Старая, латунная, от винтовки «Ли-Энфилд». Я повертел её в пальцах, понюхал — стреляли недавно, пороховая гарь ещё чувствовалась.

— Английская, — сказал Горохов негромко. Голос его звучал хрипло, будто он долго молчал. — У местных таких много. Ещё с прошлой войны.

Я кивнул, спрятал гильзу в карман.

Следы вели дальше, в небольшую ложбину. Я подал знак, и мы двинулись дальше.

Метрах в ста показалась хижина. Её образ дрожал от разогретого воздуха. Когда мы приблизились, то смогли рассмотреть её лучше. Старая, полуразвалившаяся, стены из саманного кирпича, крыша из жердей и камыша наполовину провалилась. Рядом — остатки загона для скота.

Я остановился, подал знак — залечь. Наблюдал минуту, другую. Никакого движения. Только ветер шелестел сухой травой.

— Обходим с трёх сторон, — шепнул я. — Горохов — справа, Пихта — слева, я — прямо. По моей команде.

Горохов что-то проворчал, но кивнул. Пихта тоже. Разошлись.

Я подобрался к хижине вплотную, прижался к стене у входа. Дверью это назвать было трудно — проём, завешенный старой, выцветшей тряпкой. Изнутри — ни звука.

Я поднял руку, хотел было дать отмашку, но заметил, как Горохов, застывший у окна, готовит к броску гранату.

— Нет, отставить! — прошептал я почти беззвучно, одними только губами. — Отставить!

Горохов нахмурился. Потом, сделав вид, что не слышит меня, просто взял и выдернул чеку.

— Отставить! — громче сказал я.

А потом Горохов замер с гранатой в руках. Всё потому, что изнутри дома донёсся голос. Тоненький. Не мужской.

Горохов с удивлением посмотрел на меня. Я наградил его холодным взглядом в ответ. Жестом показал убрать гранату. Тот медленно вернул чеку в отверстие запала, повесил гранату на свою самодельную разгрузку.

Тот, кто находился внутри, услышал мой голос, затих.

— По моей команде… — приказал я. — Но смотрите, куда стреляете.

Ворвались одновременно: я — через дверь, Горохов — через окно, Пихта — сквозь пролом в задней стене.

Внутри было темно, пахло пылью, сухим навозом и ещё чем-то кислым — то ли немытым телом, то ли старой едой. Глаза привыкли не сразу.

А потом раздался выстрел. На миг всю халупу осветило дульной вспышкой. По ушам дало так, что аж зазвенело. С потолка посыпалась штукатурка.

— Отставить! Отставить огонь! — крикнул я, понимая, что кто-нибудь из парней сейчас среагирует на выстрел. — Не стрелять!

Никто не среагировал.

— Ёп твою… — зло выругался Горохов вместо этого.

Всё потому, что в углу, на каком-то старом тряпье прижались друг к другу два афганских мальчишки. Оба — не старше десяти лет. Один из них вооружился старой винтовкой, которая в его руках смотрелась настолько инородной, что даже казалась нелепой.

— Брось, — слегка опустив ствол автомата, проговорил я вооружённому мальчонке и подкрепил слово жестом. — Брось, говорю.

Оба мальчика таращились на меня округлившимися от шока и страха глазами. А потом тот, что был с винтовкой, принялся передёргивать затвор.

Мальчишка дёргал затвор.

Он дёргал его раз за разом, но рукоятка не поддавалась. Пальцы у него были тонкие, мокрые от пота. Дрожали, соскальзывали с металла. Мальчик всхлипывал — негромко, скорее даже не всхлипывал, а поскуливал, как щенок, зажатый в угол. И всё тянул, тянул эту железяку, будто от этого зависела его жизнь.

Я опустился в трёх шагах от него и внимательно смотрел на мальчишку. Автомат я опустил на землю — медленно, аккуратно. Руки держал на виду, ладонями вперёд. За спиной слышалось тяжёлое, сквозь зубы, дыхание Горохова. Пихта вообще, кажется, не дышал.

Второй мальчик, что явно был помладше, зажмурился. Он сидел, вжавшись в обшарпанную стену, и даже не смотрел на нас. Просто ждал.

Старший же всё дёргал затвор.

— Тихо, — сказал я.

Голос мой прозвучал в этой тишине негромко и спокойно. Мальчишка вздрогнул, поднял на меня глаза. И они были наполнены диким, почти животным ужасом.

Я приподнялся и шагнул вперёд. Один шаг. Потом ещё один.

Он смотрел на меня и не шевелился. Только руки его, сжимавшие винтовку, мелко тряслись. Когда я приблизился, он задрожал всем телом. Так дрожит затравленный, когда к нему приближается смертельно опасный хищник.

Я подошёл вплотную. Протянул руку и осторожно положил поверх его рук на винтовку.

Он дёрнулся, будто его током ударило. Взвизгнул. Потом замер.

Я чувствовал, как дрожит всё его тело. Чувствовал липкий, холодный пот на его пальцах, чувствовал, как под моей ладонью колотится его пульс — часто, испуганно, как у воробья.

— Не надо стрелять, — сказал я тихо. — Стрелять плохо.

Он смотрел на меня и не понимал ни слова. Но интонацию, наверное, понял.

Я мягко потянул винтовку на себя. Он не сопротивлялся. Только пальцы его ещё секунду сжимали цевьё, а потом разжались как бы сами собой.

Я выпрямился, отступил на шаг, держа винтовку в руках.

В тишине, которая висела над нами такая густая, что хоть ножом режь, я натренированным движением передёрнул затвор. На этот раз он поддался легко — я давно и хорошо знал, как это делается. Патрон вылетел, беззвучно упал в пыль.

Мальчишка смотрел на меня широко распахнутыми глазами. Младший тоже открыл глаза и тоже смотрел — из-за плеча старшего, испуганно, как-то озадаченно. Даже непонимающе.