Казалось, стоило мне самому заметить в ещё не совсем сгустившихся сумерках что-то подозрительное, как Горохов уже был тут как тут. Уже осматривал находку — признак того, что здесь кто-то проходил.

Нужно было торопиться. Сумерки сгущались. И пусть они всё ещё нормально просматривались человеческим взглядом, пройдёт ещё минут сорок, и придётся постараться, чтобы не переломать в темноте ноги о местные камни.

Шли минут десять, может, пятнадцать. Время в горах течёт иначе — то тянется резиной, то сжимается в пружину.

Когда мы заметили отчётливые следы на глиняной осыпи, тянувшейся по склону вверх, я приказал группе подняться.

На вершине шедший первым Горохов замер. Вскинул руку — стоп. Потом залёг. Остальные немедленно последовали его примеру.

Я подобрался ближе, улёгся рядом с ним за валуном. Он молча указал вниз.

Там, метрах в тридцати ниже по склону, мы увидели их. Я насчитал восемь, может, девять человек.

Они суетились: кто-то подбирал оружие и вещмешки, другие забрасывали землёй кострище и прикапывали следы своего пребывания здесь. Третьи стояли. Ждали.

— Не ушли, — выдохнул Горохов одними губами. — Но вот-вот собираются.

Неизвестные были одеты не как обычные душманы. Пятнистая форма, куртки защитного цвета, у некоторых — трофейные советские кителя, но больше — чужая, с импортным камуфляжем. А главное — оружие.

Двое, что стояли чуть поодаль, лицом к нам, носили длинные, тонкоствольные автоматы. М-16. По современным меркам старьё, конечно. Американцы, с которыми мы столкнулись на дороге, были вооружены гораздо более современными штурмовыми винтовками АР-15. А этим можно и старьё отдать.

Но факт был в том, что перед нами копошились именно духи. Пусть разодетые, пусть с натовским оружием, но духи. Бородатые лица, характерный гортанный дари, паколи и арафатки, которыми некоторые из них покрывали головы.

А натовское оружие… Его они могли как получить от своих хозяев, тех наёмников, так с таким же успехом купить где-нибудь на местном чёрном рынке. Пусть это и встанет в копеечку.

— А вот и наши овцекрады, — проговорил я.

Позиция у нас была хорошая. Самое то, чтоб засаду устроить. Духи, кем бы они ни были, не ожидают нападения. По крайней мере сейчас. Кроме того, они как на ладони, а нас меж камней, особенно в сумерках, совсем не разобрать. И всё равно я понимал, что просто так, в лоб, действовать нельзя.

Горохов кивнул. Лица его я не видел, но чувствовал, как он напрягся.

— Это не американцы, — сказал он тихо. — Душманы. Но стволы откуда-то взяли.

Он на мгновение замолчал. Чуть приподнял голову, чтобы что-то рассмотреть получше.

— Те самые, что тогда были на дороге? — спросил он. — Или так не разобрать?

— Чтобы разобрать, надо взять языка, — хмыкнул я.

Горохов вдруг нахмурился. Уставился на меня с некоторой смесью непонимания и удивления.

— Неужто повоевать хочешь, прапор?

— А ты, сержантик? — хитровато глянул на него я.

Горохов злобновато ухмыльнулся, привстал. Кратко махнул рукой своим: выдвигаемся, мол.

Я тут же схватил его за рукав.

— Погодь, пацан, — сказал я. — Не торопись. Идея есть.

Несколько минут мне понадобилось, чтобы изложить Горохову свой план. Еще несколько — чтобы бойцы, согласно этому плану, рассредоточились на позициях.

Риск был серьезный. Действовать приходилось быстро и тихо. Духи — чуткие сукины сыны. Если один боец из тех трех групп, на которые я поделил нас, сплохует, выдаст себя раньше времени — всё пойдет прахом.

Кроме того, против нас работало и время. С каждой минутой сумерки сгущались. Когда мы только подошли, еще можно было различить лица, форму, оружие. Теперь, в медленно густевшей сумеречной серости, — только силуэты. Да и они не сидели на месте. Ждать нас не собирались. Душманы быстро скрывали следы своего пребывания здесь и готовились к тому, чтобы выходить.

И Горохов, к слову, слушал меня молча, когда я излагал план действий. Слушал с такой физиономией, будто вот-вот готов возразить. И всё же не возражал. Только пробурчал, когда я закончил:

— Ну… Ничего другого выдумывать всё равно времени нету.

— А тебя чего-то не устраивает? — спросил я суховато.

Он промолчал и здесь. И только позже, когда все три группы по два человека, включая нас, умудрились незамеченными занять свои позиции, характер стал у Горохова выходить наружу.

Когда мы с Гороховым наконец заняли свою позицию на склоне — залегли за большим валуном метрах в тридцати над стоянкой, а душманы внизу уже собрались и теперь поднимали одного из своих, видать, раненого, старший сержант вдруг заговорил:

— Не, прапор. Твоя идея не канает. Надо их всех просто валить — и всё. Тут не до выкрутасов.

Я не повернул к нему головы. Продолжал внимательно следить за душманами внизу — ждать подходящего момента, чтобы произвести первый выстрел. Выстрел, который и станет сигналом «огонь» для остальных групп.

— Поубивать всех к чертовой бабушке, — продолжал он, и краем глаза я заметил, как он положил палец на спуск своего автомата с оптическим прицелом ПСО.

Стоит ему выстрелить — и весь план пойдет коту под хвост.

— За Тихого, — проговорил он сквозь зубы. — За Тихого им отплатить так, чтоб по самое горлышко хлебнули.

— Тихого убили не они, Дима, — сказал я. — Совсем не они. У этих стволы натовские, но сами они — шелупонь. А вот откуда у них эти стволы — вопрос. И ответ на него может вывести нас на тех, кто в действительности убил Тихого. Но чтобы всё разузнать, нужен язык.

— Ты говорил, что главная цель нашей засады — взять заложников, — пробубнил Горохов, не снимая пальца с крючка, — а я говорю — фигня всё это. Условия не те. Если половину постреляем, а половина разбежится — это уже будет удача.

— Они сдадутся сами, — проговорил я, наблюдая, как духи скучиваются, направляясь к узкому проходу между скал, ведущему к основному дну ущелья.

Горохов усмехнулся. Криво, одними губами.

— Духи, Селихов, не сдаются. Для них это — честь. Умрут за Аллаха и глазом не моргнут.

— Духи — это люди, — ответил я. — А все люди хотят жить. Особенно когда понимают, что умирать больше не за чем и не для кого.

Он мотнул головой. Упрямо, по-бычьи.

— Этим есть за что. За Аллаха.

— Ну вот и поглядим, — сказал я. — Хватит им тяму за него умирать прямо сейчас или всё-таки подождут.

Я не дал ему ответить. Не дал, потому что заметил подходящий момент. Другого может уже не представиться.

Я выдохнул. Плавно нажал спуск.

Выстрел хлопнул сухо, резко. Один из духов дёрнулся, запутался в собственных ногах и рухнул вниз, укрываясь за ближайшим, не очень подходящим для этого камнем.

И в ту же секунду всё пришло в движение.

Сверху, с камней, ударили длинные очереди. Пихта и Кочубей — ударная группа, оставшаяся на том месте, откуда мы заметили душманов в первый раз, работали как заведённые. Они били по духам, смещались, били снова. Грохот стоял такой, будто там, наверху, сидела целая рота.

С тыла, от выхода в основное ущелье, куда и направлялись душманы, заговорили автоматы Штыка с Клещом. Пули взвизгивали, рикошетили от скал и камней, заставляя душманов рассыпаться по низине, пригибая головы.

Мы с Гороховым били с фланга — короткими, прицельными очередями. Не давая им поднять головы.

Душманы заметались. Один упал сразу — кто-то из наших снял его точной очередью. Двое попытались отползти к камням, но нарвались на огонь блокирующей группы. Крики на дари, хлопки ответных выстрелов, стоны раненых — всё смешалось в один сплошной, вязкий гул.

Я видел, как двое попытались прорваться в глубь ущелья, туда, где темнел проход. Штык встретил их очередью — один завалился, второй отпрянул назад, прямо под пули Горохова.

Стрельба чуть-чуть стихла. Ответный огонь стал совсем редким, беспорядочным. Духи уже не пытались отбиваться — только прятались за камнями, надеясь переждать. И выжить.