— Пока будем ждать, — жёстко сказал я, — они уйдут.

Я шагнул ближе к столу, почти вплотную.

— Товарищ старший лейтенант, сначала надо подтвердить, что они вообще там есть. Пошлём группу, проверим. Если никого — вернёмся, и никто ничего не узнает. Если есть — тогда и будем согласовывать со штабом. Но на это нужно время. А время сейчас работает на них.

Чеботарёв смотрел на меня долго и, казалось, даже не моргал. Потом он перевёл взгляд на Зайцева, на Коршунова, снова на стол.

— Делайте как знаете, — выдохнул он. — Берите второе стрелковое при поддержке третьего. На броне выдвигайтесь. Путь неблизкий, пешком не дойдёте быстро.

Зайцев кивнул, открыл рот, чтобы согласиться, но я опередил.

— Второе пусть остаётся, товарищ старший лейтенант.

Коршунов замер с открытым ртом. Зайцев резко повернулся ко мне, брови его полезли вверх.

— В смысле — остаётся? — переспросил он. — Второе — хорошие мотострелки, они ж…

— Хорошие, — перебил я. — Но нужны лучшие. Действовать придётся быстро. Нужны опытные бойцы.

Я сделал паузу. В землянке висела тишина, только слышно было, как за стеной тарахтит движок генератора.

— Разрешите взять первое отделение, — сказал я.

Коршунов поперхнулся воздухом. Зайцев уставился на меня так, будто я предложил взять с собой группу диверсантов из стана врага. Чеботарёв поднял голову, и в его глазах впервые за весь разговор мелькнуло что-то похожее на удивление.

— Первое? — переспросил Зайцев. — Гороховское?

— Так точно.

— В прошлый раз, — медленно, очень медленно начал Чеботарёв, посмотрев на меня исподлобья, — ты уже настоял на том, чтобы взять стрелков Горохова.

Я молчал. Молчали все на КП. Мы с Чеботарёвым сверлили друг друга холодными взглядами.

— И чем это тогда кончилось? — мрачным, хрипловатым голосом проговорил он.

— А что было тому виной? — холодно спросил я. — Действия людей Горохова? Мои действия? Или нерешительность командира?

Чеботарёв замер с округлившимися от изумления глазами.

В землянке повисла тишина. Впрочем, её очень быстро нарушил Зайцев. Замбой кашлянул, обратился к бойцу, что переводил нам слова афганца:

— Бежоев, вывести пастуха. Скажи ему: мы проверим.

Дверь за Рахимом и Фархадом закрылась, отсекая уличный свет и сухой запах пыли. В землянке сразу стало тише. И будто бы гораздо, гораздо теснее, чем когда здесь были ещё двое человек.

Я стоял у стола и смотрел на Чеботарёва. Он сидел, уставившись в одну точку, пальцы его всё ещё теребили край планшета. Коршунов заёрзал на табурете, открыл рот, чтобы что-то сказать, но почему-то не решился.

— Товарищ старший лейтенант, — сказал я. — Разрешите уточнить состав группы?

Чеботарёв напряжённо поднял голову. В глазах его была такая усталость, будто он сутки не спал. Хотя, может, так оно и было.

В любом случае…

— Я же сказал, — проговорил он глухо. — Второе. На броне.

— Второе я не видел в деле, — сказал я спокойно. — А первое — да. И если там засели действительно те же самые наёмники, что были на дороге, я должен быть уверен в бойцах.

— Я в них уверен, Селихов. И я всё ещё начальник заставы, — покачал головой Чеботарёв. Потом выдохнул, опустил глаза. — Чёрт. Если б была моя воля, мы б без приказа даже носа с заставы не показали. Хватит. Наделали уже дел. Вся эта дурацкая самодеятельность меня заколебала.

— Если там что-то серьёзное, — заметил Зайцев, — с нас спросят, почему не отреагировали.

— Да потому я и соглашаюсь на этот рейд! — крикнул Чеботарёв, поднявшись из-за стола так, что опрокинулся его стул. — Но никакой самодеятельности! Никакого геройства — туда, посмотреть и обратно, ясно? А для этого гороховские вам не нужны!

Я приблизился, опёрся руками о стол Чеботарёва, заглянул ему прямо в глаза.

— Ты должен понимать, командир, что отсидеться уже не выйдет. Ты пытался не шуметь — и к чему это привело?

— Селихов…

— Первое отделение, товарищ старший лейтенант, — перебил я его. — Горохов и его люди. Они в горах каждый камень знают. Они обстрелянные. Они нам нужны.

Глаза Чеботарёва блеснули раздражением, даже злостью.

— Ты с ума сошёл, Селихов? — Он сказал это тише, но голос стал жёстче. — Я тебе дам первое отделение. И что тогда? Горохов тебя ненавидит. После того, что ты ему на полосе сделал, он тебя, может, сам пристрелить захочет. А если не пристрелит, так подставит так, что костей не соберёшь.

Он подался вперёд, и я впервые за долгое время увидел в нём не ту размазню, к которой все привыкли, а офицера. Злого, уставшего, но офицера.

— Я за тебя отвечать не хочу, понял? — Чеботарёв ткнул пальцем в стол. — Мне ещё одного трупа на совести не надо. После Пожидаева с Тихим мне хватило.

Он замолчал, тяжело дыша. Коршунов затаил дыхание, Зайцев стоял у входа, скрестив руки на груди, и молчал.

Я смотрел на Чеботарёва и видел, как он дрожит всем телом, как сложно даётся ему проявить собственный характер.

— Товарищ старший лейтенант, — начал я, но он перебил:

— Всё, Селихов. Разговор окончен. Второе — и точка. Исполнять.

— Вы уже наделали ошибок, товарищ старший лейтенант, — покачал я головой. — Не стоит совершать ещё одну.

— Чего? А кто тебя спрашивает? — зашипел Чеботарёв.

Зайцев шагнул ко мне, взял за локоть:

— Саня, выйдем на минуту. — Зайцев уставился на Чеботарёва: — Командир, разреши?

Чеботарёв зло фыркнул, небрежным жестом сообщил, что, мол, разрешает, и принялся поднимать свой стул.

Мы вышли.

Солнце ударило по глазам так, что пришлось сощуриться. Утро плавно перерастало в полдень, и это отдавалось всё усиливавшейся жарой.

Зайцев отошёл к стене землянки, достал папиросу, закурил. Протянул пачку мне, но я отказался.

— Ты уверен, Саня? — спросил он, глядя куда-то в сторону гор. — Совсем уверен?

— Уверен, товарищ лейтенант.

Он выпустил дым, проводил струйку взглядом:

— Он прав, Чеботарёв-то. Горохов тебя на дух не переносит. А в горах всякое бывает. Ты ж понимаешь. Если он решит… ну, сам знаешь. Спишут на душманов, и концы в воду. Не боишься? Ведь не дело, когда бойцы командиру не доверяют. А гороховцы…

Зайцев обернулся, глянул на Громилу и Фокса, которые ещё с несколькими бойцами кололи дрова на баню, у склада, на другом конце заставы.

— Гороховцы нам не доверяют. По крайней мере, большая часть их отделения.

Я посмотрел на горы, на серые, выжженные солнцем склоны, где, может быть, всё ещё сидят те сукины дети, что взяли Сашку.

— Доверие нужно заслужить, — начал я. — Особенно если ты боевой офицер. Горохов заслужил их доверие своей жестокой честностью. А чем заслужим мы? А, Вадим?

Зайцев молчал долго. Курил, смотрел на горы. Потом выкинул окурок, придавил сапогом.

— Ладно, — сказал он. — Я с тобой. Пошли, Чеботарёва вместе додавим.

Мы вернулись в КП.

Чеботарёв сидел всё так же, уставившись в стол, что-то писал. Коршунов крутил карандаш, поглядывал то на него, то на дверь.

Зайцев подошёл к столу вплотную.

— Товарищ старший лейтенант, — сказал он жёстко, по-командирски. — Я с группой пойду. Лично. Пригляжу за всем. Селихов дело говорит: если там те сукины дети, с которыми вы встретились на дороге, нужно подготовиться получше. А Горохов со своими — они лучшие. Они нам нужны. Я за них отвечаю.

Чеботарёв поднял голову, перевёл взгляд с Зайцева на меня, потом обратно. Пальцы его на столешнице сжались в кулаки.

— Вы оба с ума сошли? — спросил он сдавленно. — Горохов — это… это…

— Это лучший командир отделения на заставе, — перебил Зайцев. — И ты это знаешь. А личные счёты — дело десятое. Селихов мужик тёртый, не пропадёт. Если что — мы вместе.

Он сделал паузу, давая Чеботарёву переварить всё услышанное.

— Разрешите выполнять? — спросил я с ухмылкой.

В землянке вновь повисла тишина.

Чеботарёв смотрел в стол. Потом наконец поднял глаза.