Слепой, которого ему не удалось вылечить своею мазью, бродил снова по возвышенности Гильомского леса и рассказывал проезжим о тщетной попытке аптекаря, так что Гомэ, едучи в город, прятался за шторы дилижанса во избежание неприятной встречи. Он глубоко его ненавидел и в интересах своей репутации, стремясь во что бы то ни стало от него избавиться, подвел под него тайную мину, раскрывавшую глубину его хитрости и происки его тщеславия. Месяцев шесть кряду в «Руанском Маяке» появлялись заметки, составленные в следующих, примерно, выражениях:
«Все лица, направляющиеся в плодородную долину Пикардии, несомненно замечали на возвышенности Гильомского леса несчастного калеку с ужасною язвой на лице. Он надоедает проезжим, преследует их и взимает с них форменный налог. Неужели мы не вышли еще из чудовищного средневековья, когда дозволялось бродягам выставлять напоказ на городских площадях золотуху и проказу, принесенные ими из крестовых походов?»
Или же:
«Невзирая на законы против бродяжничества, окрестности наших больших городов кишат по-прежнему толпами нищих. Есть между ними и такие, которые бродят в одиночку и являются отнюдь не наименее опасными. О чем думают наши эдилы?»
Потом Гомэ придумывал анекдоты:
«Вчера на горе, в Гильомском лесу, лошадь испугалась и понесла»… Следовал рассказ о несчастном случае, причиненном появлением слепого.
Он добился того, что калеку засадили. Но вскоре его выпустили, и он принялся за старое. Гомэ не уступал; то была упорная борьба. Победил аптекарь: враг был приговорен к пожизненному заключению в приюте.
Этот успех придал ему смелости: с тех пор в округе не было ни одной задавленной собаки, сожженной риги или побитой женщины, о коих он не оповестил бы тотчас публику, всегда одушевляемый любовью к прогрессу и ненавистью к попам. Он проводил параллель между начальными школами и выучкой у невежественных монахов, — конечно, в ущерб последним; напоминал по поводу присуждения суммы в сто франков в пользу Церкви — о Варфоломеевской ночи, обличал злоупотребление, спускал отравленные стрелы. Это было его собственное словечко. Гомэ подкапывался под основы существующего строя; он становился опасен.
В то же время он задыхался в узких рамках газетной работы: вскоре ему понадобилась книга, большой труд! Тогда он написал «Общую статистику округа Ионвиля, с приложением климатологических наблюдений», а статистика привела его к философии. Он занялся важными проблемами: социальным вопросом, повышением нравственного уровня бедных классов, задачами рыбоводства, вопросом о каучуке, железнодорожной политикой и т. д. Он уже стыдился быть простым буржуа, подражал замашкам художников, стал курить. Купил две весьма модные статуэтки, во вкусе помпадур, для украшения гостиной.
Но и фармацевтику он не забросил: напротив, ни одно из открытий в этой области не было ему чуждо. Он зорко следил за ростом шоколадного производства. Он первый выписал в департамент Нижняя Сена коку и реваленцию. Гидроэлектрический пояс Пульфермахера он приветствовал с энтузиазмом, сам носил такой пояс и вечером, когда снимал фланелевую фуфайку, госпожа Гомэ бывала совершенно ослеплена золотою спиралью, под которой исчезало его тело. И чувствовала, как любовь ее возрастает к этому человеку, опутанному повязками, как скиф, и великолепному, как маг.
Ему приходили в голову прекрасные проекты памятника на могиле Эммы. Вначале он предложил обломок колонны с драпировкой, потом пирамиду, потом храм Весты, род круглой колоннады… или же просто «груду развалин». Во всех этих планах он не отступал от одного общего мотива — плакучей ивы, считая это дерево обязательным символом скорби.
Шарль и он ездили однажды в Руан, чтобы осмотреть надгробные памятники у монументного мастера, — в сопровождении живописца по имени Вофриляр, друга Бриду, который все время отпускал шуточки. Наконец, пересмотрев сотню рисунков, заказав надпись и съездив вторично в Руан, Шарль остановил свой выбор на мавзолее, лицевая сторона которого должна была быть украшена изображением «гения с потухшим факелом в руке».
Что до надписи, Гомэ находил, что нет ничего прекраснее двух латинских слов: «Остановись, прохожий», но никак не мог сочинить продолжения, как ни напрягал мысль, повторяя без конца: «Sta, viator»… Наконец придумал: «amabilem coniugem calcas» (то есть «прах топчешь супруги любезной») — и это было одобрено.
Странно: Бовари, ни на минуту не перестававший думать об Эмме, забывал ее; и он приходил в отчаяние, чувствуя, что милый образ ускользает из его памяти, как он ни силится его удержать. Каждую ночь, однако, он видел ее во сне; и сон был всегда один и тот же: он приближался к ней, но когда хотел обнять ее, она рассыпалась в прах в его объятиях.
В течение целой недели по вечерам видели его идущим в церковь. Бурнизьен даже навестил его два или три раза, потом бросил. Впрочем, аббат склонялся все более и более к нетерпимости и фанатизму, по словам Гомэ: он метал громы против духа времени и раз в две недели упоминал с церковной кафедры об агонии Вольтера, который умер, как всем известно, пожирая свои экскременты.
При всей бережливости, Бовари не в силах был погасить старых долгов. Лере отказался отсрочить платежи, хотя бы по одному векселю. Опись имущества была неминуемой. Тогда он обратился к матери, которая разрешила ему достать денег под закладную ее имения, но при этом осыпала Эмму обвинениями и в награду за приносимую ею жертву просила, чтобы ей прислали шаль, уцелевшую от хищений Фелисите. Шарль отказал. Они поссорились.
Она сделала первые шаги к примирению, предложив взять к себе девочку, которая была бы ей утешением в ее одиночестве. Шарль согласился. Но в минуту разлуки мужество его покинуло. Тогда последовал окончательный, полный разрыв.
По мере того как исчезало все, что он прежде любил, он все теснее привязывался к ребенку. Но девочка беспокоила его: по временам она кашляла и на щечках у нее горели красные пятна.
А через улицу жила цветущая и веселая семья аптекаря, довольству и преуспеянию которого служило, казалось, все на свете. Наполеон помогал ему в лаборатории, Аталия вышивала отцу ермолку, Ирма вырезывала из бумаги кружки для банок с вареньем, а Франклин одним духом прочитывал наизусть всю таблицу умножения. Гомэ был счастливейший из отцов, благополучнейший из смертных.
Увы, то было заблуждение! Его грызло глухое честолюбие. Гомэ жаждал получить орден. Заслуг у него было более чем достаточно:
1) в эпоху холерной эпидемии выказал безграничное самоотвержение; 2) на свой счет напечатал несколько общеполезных трудов, как-то… (он имел в виду исследование «Сидр, его выделка и его действие на организм»; затем посланную им в академию заметку «Наблюдение над травяною вошью»; далее, книгу по статистике, и, наконец, свою диссертацию на степень фармацевта); притом состоит членом нескольких ученых обществ (на самом деле только одного).
— Наконец, — восклицал он, делая пируэт, — достаточная заслуга хотя бы то, что я не раз выделялся энергией при тушении пожаров!
Политические симпатии Гомэ начали склоняться к правительственной партии. Он тайно оказал господину префекту большие услуги во время выборов. Наконец, он начал торговать собой. Он написал даже прошение на монаршее имя, умоляя оказать ему справедливость; называл короля «нашим добрым королем» и сравнивал его с Генрихом IV.
Каждое утро аптекарь набрасывался на газету, ожидая встретить свое имя в отделе о наградах. Но ожидаемое пожалование все медлило. Потеряв терпение, он приказал вывести в саду по газону звезду Почетного легиона с двумя кусочками травы у ее вершины, изображавшими ленту.
Он прогуливался вокруг звезды, скрестив руки и размышляя о неспособности правительства и о неблагодарности людей.
Из уважения ли к жене или из особого рода чувственности, побуждавшей его замедлять последние розыски, Шарль не решался до сих пор открыть потайной ящик в палисандровом бюро, служившем обычно Эмме. Наконец однажды он уселся перед ним, повернул ключ в замке и нажал пружинку. Все письма Леона оказались там. На этот раз сомнения не было. Он жадно прочел их все до последнего, перерыл все уголки, искал в мебели, в ящиках, под обоями, рыдая, воя, ошеломленный, обезумевший. Нашел какую-то коробку и вышиб в ней крышку ногою. В глаза ему бросился портрет Родольфа среди переворошенных любовных записок.
