— Это правда, — ответила Эмма, — но переезд всегда меня забавляет, я люблю перемену мест.

— Невесело, — вздохнул клерк, — жить прикованным к одному месту!

— Если бы вам приходилось, как мне, — сказал Шарль, — не слезать с лошади….

— Но, — возразил Леон, обращаясь к госпоже Бовари, — на мой взгляд, ничего не может быть приятнее верховой езды. Когда к этому есть возможность, — прибавил он.

— Впрочем, — сказал аптекарь, — медицинская практика не очень тяжела в наших краях, так как состояние дорог позволяет пользоваться кабриолетом, а земледельцы живут в достатке и платят довольно хорошо. В смысле болезней, здесь, помимо обычных случаев воспалений кишечника, бронхитов, страданий печени и так далее, бывают иногда, в пору жатвы, перемежающиеся лихорадки, но в общем мало тяжелых случаев, и нечего отметить специально, если не считать золотушных явлений, зависящих, без сомнения, от печальных гигиенических условий крестьянских жилищ. Ах, вам придется бороться с массой предрассудков, господин Бовари; много закоренелой рутины и упрямства, о которые будут ежедневно разбиваться усилия нашей науки. Здесь до сих пор охотнее прибегают к постам, мощам и священнику, чем к доктору или аптекарю. Климат, однако, по правде сказать, совсем не плох, и мы насчитываем в округе даже несколько девяностолетних стариков. Термометр (я делал наблюдения) спускается зимою до четырех градусов, а летом достигает двадцати пяти и, самое большее, тридцати градусов по Цельсию, что составит максимум двадцать четыре градуса по Реомюру или пятьдесят четыре градуса по Фаренгейту (английское измерение), никак не больше! И в самом деле, мы защищены от северных ветров Аргельским лесом, а от западных — высотами Сен-Жан. Жара — вследствие водяных паров, выделяемых рекой, и благодаря присутствию на лугах в значительном количестве скота, выдыхающего, как вам известно, много аммониака, то есть азота, водорода и кислорода (нет, только азота и водорода!), поглощая при этом испарения почвенного перегноя, смешивая в себе все эти разнообразные выделения, собирая их, так сказать, в один пучок, и соединяясь с разлитым в атмосфере электричеством, когда таковое в ней имеется, — могла бы в конце концов породить, как в тропических странах, нездоровые миазмы; но жара эта, говорю я, умеряется именно с той стороны, откуда она исходит или, скорее, откуда она могла бы исходить, а именно с южной стороны, при посредстве юго-восточных ветров, которые, охлажденные на своем пути Сеной, налетают на нас внезапно, принося такую стужу, словно они дуют из русских степей.

— Есть ли в окрестностях, по крайней мере, места для прогулок? — спросила госпожа Бовари, обращаясь к молодому человеку.

— Очень мало, — ответил тот. — Есть холм, известный под названием «Выгон», у опушки леса. Иногда по воскресеньям я хожу туда — посидеть с книгой, поглядеть на закат.

— Ничего не может быть прекраснее заката, — подхватила она, — и особенно на берегу моря.

— О, я обожаю море, — сказал Леон.

— И не кажется ли вам, — ответила госпожа Бовари, — что наш дух как бы освобождается, носясь над этим безбрежным пространством, созерцание которого возвышает душу и наводит на мысли о бесконечности, об идеале?

— То же можно сказать про горные пейзажи, — отвечал Леон. — У меня есть двоюродный брат, который путешествовал в прошлом году по Швейцарии; он говорил мне, что трудно себе представить всю поэзию озер, все очарование водопадов, все гигантское впечатление от ледников. Повсюду сосны невероятных размеров, преграждающие потоки, хижины, висящие над пропастями, а на тысячу футов под собой вы видите целые долины, когда расходятся облака. Такие зрелища должны вызывать восторг, располагать к молитве, к экстазу! Поэтому я нисколько не удивляюсь тому знаменитому музыканту, который для лучшего возбуждения фантазии имел привычку играть на рояле перед величественными картинами природы.

— А вы играете? — спросила она.

— Нет, но очень люблю музыку, — ответил он.

— Ах, не верьте, госпожа Бовари, — прервал Гомэ, наклоняясь к ее прибору, — это только скромность. Как, милый мой? На днях вы восхитительно пели у себя в комнате «Ангела Хранителя». Я слышал из лаборатории; вы вели голос с отчетливостью заправского артиста.

Леон в самом деле жил у аптекаря, где нанимал маленькую комнатку в третьем этаже, окнами на площадь. Он покраснел при этой похвале своего домохозяина, который уже обратился к доктору и перечислял ему, одного за другим, знатнейших обывателей Ионвиля; рассказывал анекдоты, сообщал сведения. Состояния нотариуса никто не знал в точности, а «семья Тювашей слишком много о себе думает».

Эмма снова спросила:

— А какую музыку вы предпочитаете?

— О, разумеется немецкую, ту, которая располагает к мечтам.

— Слыхали ли вы итальянцев?

— Нет еще, но услышу их в будущем году, когда поеду в Париж заканчивать свое юридическое образование.

— Как я уже имел честь изложить вашему супругу, — сказал аптекарь, — по поводу этого злополучного Яноды, ныне скрывшегося, вы благодаря его мотовству и причудам будете жить в одном из лучших домов Ионвиля. Что в нем особенно удобно для врача — это боковая дверь в переулочек, через которую можно входить и выходить из дому незаметно. Сверх того, в доме есть все, что приятно иметь в хозяйстве: прачечная, кухня с людской, семейная гостиная и так далее. Этот малый денежек не жалел! Он выстроил себе в конце сада, у воды, беседку единственно для того, чтобы пить в ней летом пиво; и если сударыня любит садоводство, то она может…

— Моя жена совсем не занимается садом, — сказал Шарль, — несмотря на то, что ей предписано движение, она предпочитает сидеть все время в комнате за книгой.

— Совершенно как я, — сказал Леон. Что может быть лучше, в самом деле, чем сидеть за книгой вечером, у камина, в то время как ветер рвет оконные рамы, а в комнате горит лампа?..

— Не правда ли? — сказала она, устремив на него свои большие, широко раскрытые черные глаза.

— Ни о чем не думаешь, — продолжал он, — часы бегут. Не сходя с места, гуляешь по странам, которые рисуются перед тобою, и мысль, сплетаясь с фантазией, наслаждается подробностями или следит за сцеплением приключений. Она сливается с действующими лицами книги; и вам кажется, что под их нарядом бьется и волнуется ваше собственное сердце.

— Правда! Правда! — говорила она.

— Случалось ли вам, — продолжал Леон, — встречать в книге смутную мысль, которая приходила вам самой в голову, какой-нибудь затуманенный образ, возвращающийся к вам как бы издалека и со всею полнотой выражающий ваше собственное неуловимое ощущение?

— Я испытала это, — ответила она.

— Вот почему, — сказал он, — я больше всего люблю поэтов. Я нахожу, что стихи нежнее прозы, они исторгают из глаз наших лучшие наши слезы.

— Все же они утомляют, — возразила Эмма, — и теперь, напротив, я особенно люблю повествования, где события развертываются быстро и наводят страх. Я ненавижу будничных героев и умеренные чувства, какие встречаются в жизни.

— В самом деле, — заметил клерк, — такие произведения, не трогая сердца, отдаляются, как мне кажется, от истинной цели искусства. Так сладко бывает среди разочаровании жизни созерцать мыслью благородные характеры, чистые привязанности и картины счастья. Для меня по крайней мере, живущего здесь, вдали от света, это единственное развлечение; Ионвиль представляет так мало интересного!

— Как наш Тост, по всей вероятности, — ответила Эмма, — почему, живя там, я и была постоянно абонирована в библиотеке.

— Если, сударыня, вы желаете оказать мне честь, — сказал аптекарь, расслышавший последние слова, — воспользоваться моею библиотекой, то я могу предоставить в ваше распоряжение сочинения лучших авторов: Вольтера, Руссо, Делиля, Вальтер Скотта, «Эхо Фельетонов» и так далее; сверх того, я получаю несколько периодических изданий, между прочим ежедневную газету «Руанский Маяк», в которой сотрудничаю в качестве корреспондента из округов Бюши, Форж, Невшателя и Ионвиля, с окрестностями.