— Как великодушно с твоей стороны предоставить мне выбор.

Песня заканчивается, и она тут же высвобождается из моих объятий, разглаживая юбку руками, которые были твёрже, чем должны быть. Гости вокруг нас вежливо аплодируют, но я вижу в их глазах сомнение. Они интересуются динамикой отношений между новыми мистером и миссис О'Мэлли, пытаясь понять подтекст наших взаимоотношений.

То, что они видят, не вселяет оптимизма в стабильность этого союза.

Остаток вечера проходит по той же схеме. Симона безупречно играет свою роль, по крайней мере, в какой-то степени компенсируя своё холодное отношение ко мне. Она любезно принимает поздравления, ведёт светскую беседу с жёнами важных персон, разрезает торт с улыбкой, которая могла бы быть нарисованной. Но каждый раз, когда я пытаюсь сблизиться с ней, она находит способ держаться на расстоянии.

Этого достаточно, чтобы я задумался, что мне делать сегодня вечером. Я всегда планировал затащить её в постель, я едва ли был способен думать о чем-то другом, но мысль о том, чтобы трахнуть холодную статую, меня не возбуждает, даже если это Симона. Я хочу, чтобы она была пылкой и набрасывалась на меня тёплой и готовой. Я не хочу холодное, безжизненное тело.

Как будто отец услышал мои мысли, и вскоре он загоняет меня в угол по дороге в бар.

— Тристан. Можно тебя на пару слов?

Это не совсем просьба, поэтому я выхожу за ним из бального зала в коридор, где он оглядывается, чтобы убедиться, что мы одни, и только потом поворачивается ко мне.

— Я хочу получить от тебя заверения, что сегодня вечером всё пройдёт без проблем, — говорит он без предисловий.

Я хмурюсь.

— Я не понимаю, о чём ты. — На самом деле я понимаю, но это не тот разговор, который я хотел бы с ним вести.

— Твоя жена выглядит так, будто скорее умрёт, чем позволит тебе прикоснуться к ней. — Он не стесняется в выражениях. — Это не лучшая реклама, но, полагаю, ты не можешь заставить её улыбаться и выглядеть счастливой. Я думал, что ультиматума, который поставил ей Константин, будет достаточно, чтобы она поняла, насколько всё серьёзно, но, очевидно, она не вняла его совету.

— Ей больше не грозит смерть, — иронично замечаю я. — Значит, она менее... мотивирована.

— Найди способ мотивировать её, — огрызается мой отец. — Или же держи её внутри и с глаз долой. Но самое главное, Тристан, будь абсолютно уверен, что сегодня вечером ты заключишь этот брак. В этом не может быть никаких сомнений. Ты должен сделать этот брак законным и практически нерушимым. — Он говорит как ни в чём не бывало, словно мы обсуждаем деловой контракт, а не самый интимный аспект брака. — Я вижу, что она будет сопротивляться, но донеси до неё, что её сопротивление бесполезно. Дай ей понять, что поставлено на карту.

В глубине души я не думаю, что ей есть до этого дело. Но мой отец не в том настроении, чтобы это слышать.

— А если она продолжит сопротивляться? — Спрашиваю я, зная, каким будет его ответ. И дело не в моём удовольствии. Неважно, что Симона будет лежать неподвижно, как доска, от меня тоже ждут, что я выполню свой долг. Впервые я ощущаю проблеск того, что она, должно быть, чувствовала всё это время, и быстро прогоняю мысль прочь. Это неприятно, и я не хочу задерживаться на этой мысли.

— Тогда напомни ей, какие у неё есть альтернативы. Твёрдо, если необходимо. Но этот брак должен быть консумирован сегодня вечером, Тристан. От этого зависит всё. — Отец бросает на меня последний многозначительный взгляд и уходит, не сказав больше ни слова.

Этот разговор оставляет неприятный осадок, но я не могу спорить с его логикой. Брак, который не был консумирован, может быть аннулирован, и тогда мы вернёмся к тому, с чего начали: Симона останется без защиты, а империя Руссо будет захвачена. Я не могу допустить этого, как бы я ни относился к методам, необходимым для предотвращения этого.

Вернувшись в бальный зал, я вижу Симону там же, где и оставил её: она потягивает шампанское за столиком для влюблённых и лениво оглядывает зал, явно не в настроении танцевать или веселиться. Я подхожу к ней и касаюсь её плеча.

— Готова уйти?

Я не вижу смысла затягивать это. После разговора с отцом я чувствую себя ещё хуже, и Симоне не становится лучше. С таким же успехом мы могли бы перейти к следующей части вечера.

Она напрягается от прикосновения, но не отстраняется.

— Настолько готова, насколько вообще могу быть готова.

По дороге в поместье мы молчим, погрузившись в свои мысли. Симона смотрит в окно на тёмную воду вдалеке, а я пытаюсь примирить суровый совет отца с собственными чувствами по поводу этой ночи.

Теперь она моя жена. Через несколько часов она станет моей женой во всех смыслах этого слова. Эта мысль должна меня воодушевлять, и отчасти так и есть. Но есть и что-то ещё, что-то, что сейчас вызывает у меня неприятное чувство вины.

Мне не нравилось чувствовать, что меня к чему-то принуждают. Именно это я и делал с Симоной всё это время… и получал от этого удовольствие. Я хотел обладать ею, владеть ею, сделать её своей.

Потому что она моя жена. Потому что так уж всё устроено. Я сжимаю челюсти и подавляю это чувство. Я стараюсь не думать о лице Симоны во время церемонии. Смиренность в её глазах, то, как она держалась, словно готовилась к удару.

Я женился на ней, чтобы получить контроль над империей её отца. Она вышла за меня, чтобы остаться в живых. Таковы факты, какими бы холодными и неромантичными они ни были. И я не хочу, чтобы эта ночь была холодной. Я хочу, чтобы она ненавидела меня или возбуждалась от меня, но в любом случае я хочу, чтобы между нами была страсть. Но Симона напряжена и холодна, когда мы проезжаем через ворота поместья. Она расправляет плечи, словно готовится к тому, что будет дальше.

В поместье темно, за исключением света, который оставила наша служба безопасности. Тишина давит на нас, пока мы поднимаемся по ступенькам к входной двери. Симона не сказала ни слова с тех пор, как мы выехали из отеля, но я чувствую, как от неё волнами исходит напряжение. Я вздыхаю и поворачиваюсь к ней, окидывая её взглядом, пока мы стоим на ступеньках.

Она прекрасна в лунном свете, сияющая в белом кружеве. Несмотря ни на что, во мне пробуждается желание прикоснуться к ней, когда мне заблагорассудится, и моя кровь кипит, даже если её сердце остаётся ледяным. Я улыбаюсь ей и открываю дверь:

— Добро пожаловать домой, миссис О’Мэлли.

Она поджимает губы.

— Ты, должно быть, шутишь.

— Что? — Я распахиваю дверь шире. — Мне что, перенести тебя через порог?

В её голосе слышится лёд.

— Ты приглашаешь меня домой? В мой особняк? В дом моего детства? Он не твой, — шипит она. — Даже если ты завладел им, принудив меня к этому браку. Ты не перенесёшь меня через порог.

Яд в её голосе и её поза заставляют меня отступить. Она в ярости, она буквально дрожит от злости, но в ней нет ни капли тепла, только ледяная ярость, от которой меня на мгновение пробирает холод.

Я вздыхаю и переступаю порог особняка Руссо… теперь это особняк О’Мэлли.

У меня такое чувство, что ночь будет долгой... и совсем не такой, как я надеялся.      

СИМОНА

Дорога до того, что когда-то было поместьем моей семьи, проходит в удушающей тишине. Каждая миля, приближающая нас к тому, что должно было стать моим убежищем, ощущается как ещё один гвоздь в крышку гроба моей прежней жизни. Поместье принадлежало моей семье на протяжении трёх поколений. Его купил мой прадед, когда впервые сколотил состояние в Майами. Оно было моим. Моим домом, моей жизнью, моим убежищем.

И теперь всё это принадлежит ему.

Эта мысль камнем ложится мне на сердце, когда мы проезжаем через знакомые ворота. Охранники, я их не узнаю, это люди Тристана, а не те, кто годами защищал мою семью, уважительно кивают и пропускают нас. Даже они знают, кто теперь настоящий хозяин этого дома. Я понимаю, что всё меняется, чтобы соответствовать ему. Он переделывает всё по своему образу и подобию, и это происходит быстрее, чем я ожидала. Это похоже на удар хлыстом.