На улицах тихо; большинство витрин закрыты, только из винного магазина или бара на тротуар льется свет. Я иду быстро, стуча каблуками. Район изменился — местами облагороженный, в других упрямо сопротивляющийся. Собор Святого Франциска стоит в его сердце, неизменный среди перемен.

Проходя мимо церкви, я сбавляю скорость. В окне дома священника горит единственная лампочка. Там будет отец Моретти, возможно, читающий или готовящийся к завтрашней проповеди. Одинок, как и я скоро буду.

От этой мысли меня пробирает дрожь, которая не имеет ничего общего с осенним холодом. О чем он думает, когда остается один?

Катерина

Тяжесть греха тащит меня сквозь массивные, украшенные резьбой деревянные двери собора Святого Франциска, их древние петли протестующе скрипят. Воздух внутри прохладный и насыщенный благовониями, что резко контрастирует с палящим солнцем снаружи. Прошло три мучительных дня, когда я не видела его, и каждое мгновение тянулось как вечность, напоминая само чистилище. В этом мучительном подвешенном состоянии время ползет незаметно, и каждый удар сердца отдается эхом тоски.

Я окунаю пальцы в святую воду, рисуя крест, который больше не чувствую себя достойным нести. В эту среду днем, церковь почти пуста — только две пожилые женщины перебирают четки на передних скамьях и бизнесмен с ослабленным галстуком, склонивший голову, возможно, в молитве или изнеможении. Идеально. Анонимно. Безопасно.

Исповедальня ждет в дальнем конце, словно хранитель тайн, ее темное дерево поблескивает в мерцании обетных свечей. Мои каблуки отдаются эхом от мраморного пола, когда я приближаюсь, каждый шаг — биение сердца, каждое биение сердца — грех. Я сажусь на место кающегося, бархатная подушка холодит мои бедра. Деревянная подставка для колен скрипит, когда я переношу на нее свой вес.

Я медленно выдыхаю, надеясь, что отец Доннелли сегодня на дежурстве. Он стар, наполовину глух и добр — идеальный священник, который выслушает то, что я пришла сказать, не осознав до конца всей тяжести. Заслонка отодвигается, и я закрываю глаза.

— Благослови меня, отец, ибо я согрешила. Прошло две недели с моей последней исповеди.

Тишина, которая следует за моими словами, длится всего несколько секунд, но я чувствую ее всеми своими костями — особое качество неподвижности, от которого у меня мурашки бегут по коже. Затем из-за решетчатого экрана доносится голос Отца Моретти, низкий и звучный, который ни с чем нельзя спутать.

— Я слушаю, дитя мое.

Отец Нико. Не отец Доннелли. Мое горло сжимается, как будто его сжимает невидимая рука, и я хватаюсь за узкий выступ передо мной, чтобы сохранить равновесие. Вглядываясь сквозь замысловатую решетку исповедальни, я могу различить только очертания его фигуры, но этого достаточно, чтобы узнать его — решительный угол подбородка, широкие плечи, обтянутые струящейся черной тканью сутаны.

— Я... — Я тяжело сглатываю, чувствуя, как тяжесть моего признания растворяется в воздухе, как дым. — Я слишком много думала о вещах, о которых не должна. — Слова, когда-то тщательно отрепетированные в моем сознании, теперь вырываются с дрожью.

Я слышу, как у него перехватывает дыхание, тихий вдох, сигнализирующий о его внимании. Легкий шелест его одежды сопровождает плавное движение его тела, когда он наклоняется ближе к решетке. Исповедальня, окутанная тенью, одновременно успокаивает и угнетает.

— Какие вещи? — Его голос понизился до приглушенного шепота, но все же он кажется спасательным кругом в этом тусклом замкнутом пространстве.

Мое сердце колотится о ребра, как заключенный, молящий об освобождении. — Желание, — шепчу я, мои губы касаются решетки между нами. — Мысли, которые сжигают меня по ночам, пока мои простыни не становятся влажными от пота.

Воздух между нами сгущается, насыщаясь благовониями и чем-то еще более темным. Я слышу каждый его вздох, теперь немного затрудненный, ритм соответствует пульсу, бьющемуся у меня в горле. Сквозь решетчатую ширму я вижу, как он сжимает кулак, костяшки пальцев белеют на фоне черной сутаны, ткань туго натягивается на плечах, когда он придвигается ближе.

— Эти мысли... — начинает он, его голос подобен бархату, скользящему по камню. Он делает паузу. Я слышу, как он сглатывает, звук интимный в нашей общей темноте. — Они связаны с другим человеком?

— Да. — Это слово срывается с моих губ, как мольба. Оно висит между нами, трепеща в священном пространстве, тяжелое от веса плоти и запретных прикосновений.

— Кто-то... неподобающий? — Его голос срывается, словно перетянутая веревка, готовая лопнуть.

— Очень неуместно, Отец. — Мой голос звучит как теплый мед, густой и сладкий, растекаясь в пространстве между нами.

Тянется еще одно молчание, упругое и опасное. Деревянная перегородка на ощупь тонкая, как бумага, дыхание Отца Моретти согревает мою щеку сквозь решетку. Кончиками пальцев я провожу по краю коленопреклоненного стула, находя бороздку, гладко вытертую бесчисленными кающимися до меня.

— Для твоего покаяния, — наконец произносит он, каждое слово отмерено, как шаги по тонкому льду, — трижды «Аве, Мария» и испытание совести. Сосредоточьтесь на добродетели воздержания. — Его сутана шуршит, когда он переминается с ноги на ногу, и я представляю, как воротник внезапно становится слишком тесным для его шеи.

Я закрываю глаза, чувствуя, как жар разливается по моей груди. — Да, Отец. — Слова на моем языке отдают капитуляцией.

— Иди с миром, — тихо бормочет он, но мир — последнее, что я чувствую, когда осеняю себя крестным знамением и шепчу:

— Аминь, — мой голос едва слышен.

Я выскальзываю из исповедальни, тяжелая деревянная дверь слегка поскрипывает, когда я вхожу в прохладный, безмятежный воздух церкви. Мои ноги двигаются почти сами по себе, неся меня к пустой скамье, где я опускаюсь на колени, полированное дерево становится гладким под моими пальцами. Мои губы тихо произносят знакомые слова «Аве Мария», но мой разум остается привязанным к нему. К нам. К мучительной невозможности всего этого.

Когда я наконец поднимаюсь, чтобы уйти, я чувствую его взгляд еще до того, как вижу его. Стоя в парадном дверном проеме церкви, наполовину окутанный тенью, отец Нико наблюдает, как я спускаюсь по истертым каменным ступеням. Наши взгляды встречаются всего на мимолетное мгновение — достаточно долгое, чтобы мы оба молча осознали, что произошло в этой полутемной тесной кабинке. В чем признавались без необходимости в словах.

Я отворачиваюсь первой, вступая в золотые объятия послеполуденного солнца. И все же я чувствую, что его взгляд задерживается на мне, следит за каждым моим шагом по мощеной улице. Это ощутимый груз у меня между лопатками — тяжелее, чем бремя вины, но слаще, чем обещание отпущения грехов.

Нико

Тени в церкви сгущаются с наступлением ночи, и я оказываюсь один в священной тишине. Укладывая сборники псалмов, я слышу, как скрипит тяжелая дубовая дверь — звук, которого я ожидал со стыдливым нетерпением.

Катерина проскальзывает внутрь, как видение, ее силуэт четко вырисовывается на фоне угасающего янтарного света. Коробка в ее руках прижимается к груди, заставляя спину слегка выгнуться, когда она уравновешивает ее вес. Мой пульс стучит под воротником, по шее поднимается жар.

— Отец Моретти, — говорит она шепотом, который каким-то образом заполняет сводчатое пространство, огибая колонны и находя меня. — Надеюсь, я вам не помешала.

— Вовсе нет, — отвечаю я, мои ноги уже несут меня к ней, влекомые каким-то невидимым течением. — Позволь мне помочь тебе.

Сегодня вечером она одета просто — темные джинсы, облегающие изгиб бедер, и кремовый кашемировый свитер, на котором отражается золотистый свет свечей, мягкая ткань облегает ее силуэт. Ее волосы свободно спадают на плечи волнами красного дерева, которые, как я представляю, были бы похожи на шелк между моими пальцами. Я заставляю себя отвести взгляд, но не раньше, чем улавливаю аромат ее духов — что-то с жасмином и ванилью, которое, кажется, витает в священном воздухе между нами.