— Пару дней назад, утром, ты, случаем, не видал, кто возле Любиной каптёрки ошивался? Он ключ, понимаешь, посеял, теперь ищет. Говорит, раз под дверью как упал не валяется, значит кто-кто подобрал, да и не сказал.

Слесарь оживился, лаза загорелись, что-что, а новости он любил:

— Ключ, говоришь? А я и не слыхал. — Было сразу заметно, что нет того, о чём он «случайно» не слышит. — Нет, мил человек, я в то утро у четвёртого станка торчал, оттуда каптёрку и не видать. Ты вон у тех ребят лучше спроси, — и он махнул рукой в сторону троих парней, куривших у стены.

Я поблагодарил его и двинулся к ним. Увы, их ответы были неутешительными, работали, не видели. Они уже побросали окурки, и отправились обратно к рабочим местам. Я и сам, в тяжелых раздумьях поворотил обратно, на исходную, как сзади меня кто-то окликнул.

— Слушай, начальник, — окликнул меня молодой парень в кепке, один из той троицы, с которыми я только что общался. — А вы того, кто мог возле бочек крутиться поутру, ищете?

Я обернулся, стараясь не выдать волнения:

— Допустим. А ты что-то знаешь?

Он сразу замялся, и начал топтаться на месте:

— Да я не знаю точно… Видел я кого-то, когда за ключом отходил. Но не разглядел правда, далеко было, и темновато. Но форма вроде охранная мелькнула, я и не придал особого значения.

— Форма, говоришь? — переспросил я, чувствуя, как внутри ёкнуло. — А ещё что заметил?

Но парень только развёл руками: больше ничего не запомнил. Я поблагодарил его и двинулся дальше, прокручивая в голове мысль: охранник. Вот кто может довольно спокойно прогуливаться по территории, и никто внимания не обратит.

Я уже начал думать, что на сегодня хватит, когда краем глаза заметил нечто странное. У третьего станка от входа стоял пожилой рабочий. Он то и дело поглядывал в нашу сторону, а когда наши взгляды встретились, резко отвернулся и начал с удвоенной энергией протирать и без того чистую деталь.

Слишком старательно. И слишком нервно.

Я сделал вид, что ничего не заметил. Подошёл сначала к первому станку, быстро осмотрел его, записывая якобы что-то в блокнот, затем ко второму, но сам краем глаза продолжал наблюдать за стариком. Он явно находился не в своей тарелке: руки дрожали, он выронил ветошь, попытался поднять, и снова уронил. Для человека, который проработал у станка лет тридцать, судя по его возрасту, такое было просто немыслимо.

Я спрятал блокнот и неторопливо направился к нему.

Он это заметил и весь подобрался, словно воробей перед кошкой. Руки заметались по станку, пытаясь изобразить бурную деятельность, но выходило из рук вон плохо.

Я остановился рядом, и стал молча смотреть, как он мучается.

— Давайте помогу, отец. — Я подошёл ближе, и, мягко, но настойчиво взял инструмент из его рук. — У меня глаз молодой.

Он вздрогнул, отдёрнул руки, будто обжёгся, но возражать не стал. Я быстро поправил крепление, подтянул гайку, проверил ход. Всё встало на свои места за минуту.

Рабочий застыл, не зная, что сказать. Смотрел на меня с испугом и надеждой одновременно. Я усмехнулся уголком рта, стараясь, чтобы улыбка вышла не пугающей:

— Вы здесь, наверное, лет двадцать, не меньше? Достойно уважения, отец. Я ведь тоже у станка вырос, прежде чем учиться пошёл.

Старик сглотнул, но продолжал молчать. Тогда я сделал шаг назад, почти прислонившись к соседнему станку, и заговорил негромко, чтобы никто посторонний не услышал:

— Знаете, я не просто так хожу, людей расспрашиваю. Не ключ я ищу, дубликат давно выдали нашему ротозею. Правду ищу, — сказал я и пристально посмотрел на старика. — Того, кто чужое, а вернее даже, заводское взял, а на место не положил. А это отец, тревожный звоночек. Мы тут, авось, не булки печём, а оружие для государя-императора делаем.

Старик молчал, но я видел, как дёргается кадык под морщинистой кожей.

— Если вы что-то знаете, — продолжил я, глядя ему прямо в глаза, — скажите мне. Я никому не выдам, что это вы рассказали. Скажу, сам догадался, честное слово. Вы же тут все меня знаете.

Повисла долгая пауза. Где-то за спиной лязгал металл, перекликались рабочие, а здесь, в этом углу, время будто остановилось.

И старик, наконец, сдался.

Старик оглянулся по сторонам, быстро, суетливо, как затравленный зверь, проверяя, не подслушивает ли кто. Потом выдохнул со свистом и заговорил. Тихо, едва шевеля губами, так что мне приходилось наклоняться совсем близко, чтобы разобрать его слова.

— Видел я… охранника того, молодого. Пашкой его звать. — Голос старика дрожал, но он, словно через силу продолжал, будто и сам хотел поскорее скинуть этот груз. — Он у бочек крутился, когда все по местам разошлись. Я мимо проходил, думал, может проверка какая, начальство там или ещё что-то. А он как увидел меня, так сразу и замер. И руку с чем-то за спину спрятал. Потом, правда, улыбнулся как-то странно и сказал: «Порядок проверяю, дядя Кузьма, не обращайте внимания». Я и не обратил. Ну, проверяет и проверяет. Мало ли.

Он резко замолчал, нервно сглатывая. Я стоял и не торопил его, боясь спугнуть.

— А потом… — Старик откашлялся. — Потом вона вы тут спрашиваете, значит неспроста. Ну не будет же целый инженер, — он с уважением посмотрел на меня, — потерянный ключ искать. Но я это, могила, вы уж не переживайте, что я правда, непонятливый? Вот тут я сразу про Пашку и вспомнил. Сначала то оно как, вроде ерунда, стоял да стоял, он же свой, с завода. А потом вы вот пришли, спрашивать начали… Я и понял: не ерунда.

Он поднял на меня свои глаза: выцветшие, с красными прожилками, полные такой муки, что у меня внутри что-то перевернулось.

— Я ж его выдаю теперь, выходит, — прошептал он. — Он же молодой совсем. А если я, старый, ошибся в чём? Я ж человеку жизнь, выходит, сломаю.

Я слушал и чувствовал, как внутри начинает клокотать. Не злость, нет, нечто другое. Понимание того, как легко вот такие, излишне «правильные» мысли превращают свидетелей в немых, а правду — в тайну. Этот старик не враг, он просто боится и переживает. Боится ошибиться, боится навредить, боится, что и его самого потом привлекут ни за что.

— Отец, — сказал я как можно мягче, хотя внутри всё кипело. — Ты не выдаёшь, ты помогаешь. Если этот Пашка в чём и виноват, он должен ответить. Если нет, то ничего ему и не будет. Я всё сначала лично проверю. Обещаю.

Он всё равно смотрел на меня недоверчиво.

— А если он не виноват, а я на него наговорю? — Голос дрожал. — Грех-то какой…

— Слушай сюда, — я наклонился ещё ближе, понизив голос до шёпота, но добавив в него стали. — Ты мне сейчас скажешь всё, что видел. А я пойду и проверю. Если окажется, что Пашка чист, я к тебе даже не подойду больше. Скажу, сам догадался, свидетелей у меня нет. А если виноват, так значит, «не того» человека мы на завод взяли, в семью нашу. А промолчать значит покрывать, так я тебе понятнее объяснил?

Старик помолчал, затем медленно кивнул, и в этом кивке было столько усталости, будто он только что разгрузил вагон угля в одного человека.

— Хорошо, барин. Спрашивай, всё как на духу расскажу.

— Во что он был одет? — спросил я, переходя к делу. Вопрос был риторическим, но мне следовало, чтобы старик сам разговорился.

— Форма охранная, — старик наморщил лоб. — Серая такая, с погонами, новая, не мятая. Он вообще всегда чисто одет, не чета другим.

— Что в руках держал?

— Не разглядел, — виновато сказал слесарь. — Блестело что-то. Маленькое, с ладонь. Может, склянка, может, ещё что. Темновато там, в том закутке. Он как меня увидел, руку сразу за спину и спрятал. Я и не понял тогда, а теперь думаю — точно не по делу он там был.

— А время? — прервал я его умозаключения. — Во сколько это было, можешь вспомнить?

— Да как вам сказать, — старик почесал затылок. — Где-то около девяти, может, чуть позже.

Около девяти. Время, когда Степан уже отправился в контору, а Люба ещё не пришёл. Идеально подходит.