Я поднимался по лестнице на чердак, руки ещё помнили вес инструмента, в ушах стоял гул цеха, а моё тело хотело лишь тишины и покоя. Но стоило мне войти в свою комнату, как сразу в глаза бросилась новая деталь.

На застеленной кровати, поверх моего грубого одеяла, лежал свёрток из плотной бумаги, перехваченный алой шёлковой лентой.

Я замер на пороге, усталость как рукой сняло, и я сразу осмотрелся по сторонам, хотя в моей «келье» прятаться было определённо негде, да и солдатики сумели бы подать мне знак, а они стояли спокойно и невозмутимо.

Я подошёл и внимательно осмотрел свою находку. Сначала визуально, но упакован он был плотно, аккуратно и очень бережно. От обёртки исходил слабый, но всё ещё чётко слышимый аромат духов, смутно знакомый.

Внутри, в изящном футляре вишнёвого дерева, лежало совершенство. Чертёжные инструменты. Не та дешёвая жесть, что гнулась в руках гимназиста, а изделие оружейника, перенесшего свои навыки на мирный металл. Ножки циркуля, отполированные до зеркального блеска, ловили последний луч заката и превращали его в горячие иглы алого света. Рейсфедеры и кронциркуль с иглами тоньше кончика скальпеля. Лекала из слоновой кости, их кривые были выверены не геометром, а настоящим поэтом, воспевающим безупречность линий. Настоящая мечта для инженера.

К футляру была прикрепленаа записка. Бумага верже, плотная, с лёгкой шероховатостью, которую почувствуешь только подушечками пальцев. Почерк каллиграфический, женский, с завитушками. «Для больших успехов в учёбе. С любовью, тётя Элеонора.»

Читая между строк, я понимал, что семейка родственников осознала рост моего влияния, и теперь, очевидно, старалась «сгладить углы», возникшие при встрече дражайшего племянничка в самом начале. Долго что-то они соображали, что просчитались, теперь надо ещё подумать, давать ли им шанс. Просится на ум ассоциация с отправкой вражеского поезда под откос.

«С любовью». От этих двух слов у меня свело желудок, будто я целиком проглотил кусок льда. Какая неловкая, а от этого ещё более смешная попытка купить мою лояльность и прощение. Не вышло сделать меня зависимым и обязанным, как им ни хотелось, теперь видимо пришла пора лебезить? Даже противно стало.

Внутри поднялась волна ярости, я позволил ей подняться, признал её и так же холодно и методично, затолкал обратно, под слой расчётливого спокойствия. Лицо снова стало маской. Только взгляд, наверное, стал даже более серьёзным, чем у старого переплётчика Афанасия Аристарховича, взвешивающего на невидимых весах ценность знания и риск обладания ими.

Я не стал прятать подарок. Прятать значило признавать его власть и бояться его. Я поставил роскошный футляр в дальний угол стола, к самой стене, развернув его лицом к грубым доскам. Пусть постоит там, в позоре, отвернувшись от мира, как провинившийся школьник.

Проснулся я от того, что луч солнца, настырный, как долговой пристав, упёрся мне прямо в веки. Он пробивался сквозь слой пыли на оконном стекле: Раиса, ясное дело, не торопилась наводить здесь чистоту, а у меня на это патологически не хватает времени. В воздухе висели мириады пылинок, неторопливо кружась в этом золотом столбе, ленивые и бесполезные. Тула за окном просыпалась со свойственной ей деловой ворчливостью: где-то далеко скрипела не смазанная ось телеги, с фабричного района уже тянуло едким угольным дымом, а под окном на улице уже орала какая-то торговка, пытаясь всучить сонным прохожим «самую сладкую редьку». Звуки наслаивались друг на друга, создавая привычный гул. Даже уютный, пока не вспомнил, где я и какой сегодня день.

Второй.

Вчера было первое сентября. Вчера я переступил порог Императорского Тульского технического. Вчера снова увидел Меньшикова.

Тело отозвалось на эти мысли ноющей болью, но не физической, а ментальной. День вчерашний пролетел, как безумный вальдшнеп: смазанные лица сокурсников, монотонные голоса престарелых профессоров, сухие, как осенние листья, формулы на доске, запах мела и старого паркета. Потом фабрика, те самые мои полставки, где руки сами находили знакомые рычаги и гаечные ключи. И под занавес кузница, где Гришка отчитывался о доходах, а я проверял магические «сейсмодатчики», устанавливал новые пугачи. Три разных мира за двенадцать часов. Три разных войны на трёх фронтах.

Если так пойдёт и дальше, я либо сойду с ума, либо просто пропущу что-то важное, пока буду бегать, как белка в этом колесе. Времени в сутках не прибавится, значит, нужно резать. Жёстко и без сантиментов. Составлять расписание не как школьник, а как полководец, с учётом логистики, сил противника и точек приложения основных усилий.

Мозг, до этих пор ещё лениво перемалывающий остатки сна, наконец-то включился на полную, и я мысленно снова оказался там, в дверном проёме аудитории. Запах свежевыкрашенной древесины парт, густая тишина перед началом лекции, и он — Аркадий Меньшиков.

Он стоял, прислонившись к косяку, намеренно небрежно, с таким видом, будто это не учебный корпус университета, а его личная терраса. На нём была такая же форма, но сидела она на нём иначе. Уже не как униформа, а как дорогой костюм. Взгляд его, скользнувший по мне, был отнюдь не злым. Злость эмоция простая и понятная, как удар кулаком. А в его глазах была скука. Высокомерная, надменная скука человека, который видит перед собой не противника, а очередную деталь интерьера, которую нужно поставить на место. Даже интересно стало, чем обосновано такое изменение отношения ко мне? Прежней настороженности, граничащей с паникой, я не заметил.

— Данилов, — сказал он, голосом тихим и спокойным, без малейшей нотки вызова. — Добро пожаловать в настоящую жизнь. Здесь важны не твои… фокусы. Здесь важны связи. И репутация. Постарайся не забыть. — И он улыбнулся одними уголками губ.

И самое мерзкое, внутри меня что-то дёрнулось. Не страх. Не ярость. Что-то низменное, животное: желание врезать по этому безупречному лицу, сорвать маску, заставить его кричать, а не говорить шёпотом. Тело шестнадцатилетнего дурака отозвалось на вызов гормонами и дрожью в кончиках пальцев. Но поверх этого, как толстая броня, легло спокойствие сорока прожитых лет и две тонны профессионального цинизма.

— Ох, — подумал я с почти физическим облегчением. — Значит, вот как ты теперь будешь играть, через интриги и свою репутацию. Локации сменились, вместо грязного переулка теперь чистый и светлый коридор университета. Не обрез в руках наёмника, а сплетня, пущенная в нужное ухо. Это, пожалуй, даже интереснее.

Меньшиков в тот момент явно ждал от меня совсем иной реакции: паники, глупой бравады или открытой агрессии. Я же встретил его взгляд также спокойно, наглядно доказывая, что его мнение для меня абсолютно индифферентно.

Он, конечно, и глазом не моргнул. Но скука в его глазах едва заметно сменилась лёгким замешательством. Он просчитал мои возможные ходы, но «вежливая просьба подвинуться» в его список явно не входила. Он молча отошёл, пропуская меня. Я прошёл, чувствуя его взгляд между лопаток, уже не скучающий, а прицельный.

Первая разведка боем на новой карте, которая уже оказалась сложнее, чем я думал.

Сразу же на ум пришло сравнение с Эдиком. Но тот был проблемой простой, как кривой гвоздь. Тупой, сильный, предсказуемый бык. Его мотивы лежали на поверхности: примитивная жажда доминирования, обида на то, что в его вотчине появился чужак.

Сломать было несложно и физически, но я решил сделать это психологически, так вышло даже лучше, осталась только дрожащая оболочка, которая боялась даже моей тени. Прямая угроза нейтрализована простыми методами.

Но вот Меньшиков — это другое. Он больше не станет действовать своими силами, зная, что может снова проиграть. Например, сделает так, что мою курсовую работу признают плагиатом. Что рекомендацию от Бориса Петровича «потеряют». Что на защите диплома все профессора будут смотреть на меня, как на прокажённого.