В этот момент станок окончательно изменил свой болезненный рык на мягкое утробное «урчание». Рабочие переглянулись, не веря своим глазам.

— Гляньте-ка! — воскликнул Кузьмич. — Оживает!

В цеху раздался негромкий, но дружный вздох облегчения.

— Работает! — воскликнул я, чувствуя, как меня стало отпускать внутреннее напряжение. — Профессор не подвёл!

Борис Петрович улыбнулся впервые за последние пару дней:

— Ну что ж, Данилов, кажется, мы в долгу перед вашим профессором. И перед тобой тоже.

Я лишь пожал плечами, не в силах скрыть радость. Главное станки живы, а значит, военный заказ будет выполнен в срок, и никто не пострадает за этот вынужденный простой.

Но в глубине души я понимал: история ещё не закончена. Кто-то очень постарался, чтобы вывести из строя оборудование, и этот кто-то пока остаётся в тени, ожидая своего часа, становясь к тому же ещё более опасным

Последний станок заурчал ровно, без намёка на тот надсадный вой. Я отложил ветошь, вытер со лба пот и только сейчас заметил, как дрожат мои руки. То ли от напряжения, то ли от голода, ведь солнце уже клонилось к закату, а во рту с самого утра не было ни крошки.

Бригада Кузьмича обступила меня со всех сторон. Старый мастер положил руку мне на плечо и посмотрел прямо в глаза.

— Ну, Лёша, — сказал он негромко, но так, что слышали все. — Если что понадобится, смело нас зови. В лепёшку расшибёмся, но выручим. А руки у тебя и правда золотые.

Он хлопнул меня по плечу и пошёл к своему станку, будто ничего особенного не произошло. А я вдруг поймал себя на мысли, что это признание дороже любой премии.

Борис Петрович стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди, и наблюдал за этой сценой. Когда Кузьмич отошёл, начальник цеха кивнул мне в сторону выхода.

— Пойдём-ка, Лёша. — устало произнёс он. — Перекурим.

В коридоре было прохладно и тихо. Гул станков сюда доносился приглушённо, как далёкий прибой. Борис Петрович достал папиросу, закурил, и выпустил струю дыма в потолок.

— Ты хоть понимаешь, что сделал? — спросил он, даже не глядя на меня.

— Станки починил, — недоумённо пожал я плечами.

— Станки, — хмыкнул он. — Станки, это железо, Лёша. Их и заменить можно, хоть и влетело бы в копеечку. Ты цех спас, и меня вместе с ним. Если бы военный заказ сорвался, да меня бы сожрали с потрохами. И не только с завода погнали, а, сам знаешь, могли и статью припаять, словно я этот саботаж устроил, с них станется.

Я молчал. Спорить было бессмысленно, он был прав со всех сторон.

— По русским сказкам, — продолжил Борис Петрович, и в голосе его прорезалась усмешка, — надобно мне тебе полцарства отдать. Да вот беда, царство это не моё. Завод государев, сам понимаешь.

— Понимаю, — улыбнулся и я.

— Но чем могу помогу, ты только скажи. Словами не передать, как я тебе благодарен.

Мы прошли ещё несколько шагов в тишине. Где-то в конце коридора лязгнула дверь, послышались шаги, потом снова всё стихло. Я остановился.

— Борис Петрович, — сказал я негромко. — Есть, вообще-то одна просьба.

Он повернулся ко мне, и вскинул брови. В глазах застыла настороженность пополам с готовностью.

— Говори.

— Мне нужна некая сумма денег, в долг.

Борис Петрович присвистнул сквозь зубы.

— О как. Неожиданно. И зачем тебе, Алексей? — Он прищурился, но без подозрения, скорее с любопытством.

Я заготовил эту легенду ещё по дороге сюда, пока мчался сюда с коробочкой Вольского в кармане. Посвящать начальника цеха в семейные дрязги Гороховых? Дудки. Рассказывать, что мой дядя, здешний инженер, проигрался в карты и теперь на мели, а я вынужден затыкать его дыры? Ну уж нет. Уважение Бориса Петровича зарабатывалось потом и кровью, терять его из-за чужого позора я не собирался.

— Расширение, — ответил я спокойно.

— Чего? — не понял он.

— Кузницы. Доход она даёт, сами понимаете, но размах не тот. Нужно расширяться, пока конкуренты не затоптали. — я старался быть максимально убедительным. — Да и место по соседству опустело, прямо одно к одному, но вот незадача — не хватает «золотого запаса».

Я говорил и сам верил в то, что говорю. В конце концов, это была чистая правда. Просто не вся, и уж совсем местами.

— Дело говоришь. — Борис Петрович слушал внимательно, покусывая мундштук папиросы. Потом кивнул. — Кузница твоя, слышал, уже на слуху.

— Стараемся, — улыбнулся я с довольным видом.

— Сколько надо? — Начальник аж прищурил глаза в ожидании моего ответа.

Я назвал сумму, сугубо разницу между тем, что лежало в тайнике в кузнице, и тем, что требовалось для покрытия дядиного долга. Цифра была невелика, с нашими оборотами за месяц-два мы бы и сами набрали. Но нет этого месяца, нужно гораздо скорее закрыть этот вопрос.

Борис Петрович махнул рукой в направлении своего кабинета.

— Ну, это мы осилим, — уверенно и спокойно сказал мужчина и извлёк из ящика стола потёртый бумажник, отсчитал необходимые ассигнации и протянул мне. — Держи.

— Я расписку напишу, — сказал я, принимая деньги. — Или вексель, как лучше?

— Ага, — хмыкнул Борис Петрович. — И где я эту писульку хранить буду? В сейфе? Чтобы потом, при ревизии нашли и спросили, с какого такого перепугу начальник цеха инженеру в долг даёт? — Он усмехнулся, представляя, видимо, эту картину. — Уволь, Лёша. Не люблю я этого бумагомарания, мне на работе бюрократии хватает.

Я сунул деньги в карман, туда же, где лежала коробочка с остатками порошка.

— Спасибо, Борис Петрович.

— Не за что. — Он протянул руку, и я пожал её. — Ты свою смену уже отработал, причём с головой. Беги, решай свои вопросы. Но на будущее — он строго посмотрел на меня, — учебу прогуливать не дело.

Я согласно кивнул и направился к выходу.

Солнце медленно клонилось к закату, словно усталый путник, приближающийся к родному крыльцу. Его косые лучи, пробиваясь сквозь узкие окна кузницы, рисовали на стенах причудливые узоры из света и тени. Я буквально ворвался в мастерскую, где меня ждала вторая часть нашего «богатства» и, параллельно с этим, остаток дядиного долга

Внутри кузницы царил особенный, ни с чем не сравнимый аромат: терпкий запах раскалённого металла и окалины смешивался с тёплым, домашним запахом варёной картошки. Парни, словно воробьи вокруг кормушки, облепили верстак, за которым Митька, погружённый в работу, самозабвенно строгал какую-то доску. Рядом, как верный страж, сидел щенок, задрав голову и не пропуская ни единого движения.

При виде меня собакен взвизгнул от радости, и бросился навстречу, путаясь в собственных лапах-ходулях. Его энтузиазм был настолько заразителен, что даже моё хмурое настроение понемногу отступило.

— О, Алексей Митрофанович! — Митька оторвался от работы, и его лицо озарилось довольной улыбкой. — Глядите, будку почти собрали. Ещё пару досок причесать, и хоть сейчас на выставку отправляй!

Щенок уже тёрся о мои сапоги, требуя внимания. Я машинально присел, запустил руку в его рыжую шерсть, на удивление мягкую и шелковистую.

— Неожиданно, — произнёс я, — а что это с ним такое?

— Так он это самое, — начал, путаясь в словах Митька, — сбежал с самого утра. Через пару часов вернулся, ну, буквально по самые уши в грязи. Вот и пришлось отмывать.

— Ну теперь сразу видно, — усмехнулся я, — достойный член команды. Осталось только назвать его, а то обращение «щенок» уши режет. Нарекаю тебя… — ребята замерли, прекратив всякую работу, и уставились на меня.

— Пират? — несмело спросил Женька.

— Долой обыденность, — гордо и торжественно ответил я. — Будет Монокль, по-простому Моня.

Пёс в ответ завилял хвостом и снова принялся атаковать мои колени в надежде на некоторую толику ласки. Я потрепал его за ухом и подсадил на верстак, чему тот был несказанно рад.

— Надо Моне хоромы уже доделать, — кивнул я в его сторону. — А Григорий где?

— В подвале, — Женька мотнул головой в сторону тёмного люка. — Ящики перебирает, как он сказал, — тут парень набрал воздуха в грудь и по слогам произнёс мудрёное для него слово. — Ин-вен-та-ри-за-цию проводит, во.