— Что ты такое? — прошептал я, глядя на него. — И что, чёрт возьми, хочет услышать от меня Вольский?

Кристалл молчал, и только тепло от него разливалось по пальцам.

Я убрал его в карман, потом достал снова. Положил на стол, затем повторно взял в руку. Это было похоже на наваждение, так сильно хотелось смотреть на него, чувствовать, понимать.

— Стоп, — сказал я себе. — Это опасно. Бежицкий предупреждал меня, что нельзя зацикливаться.

Я заставил себя убрать кристалл в ящик стола, подальше от себя.

— Слишком много всего, — подумал я. — Слишком много фронтов.

Я откинулся на спинку стула, и потёр переносицу. Глаза слипались, но спать было нельзя, прежде нужно было хорошенько подумать.

— Всему своё время, — прошептал я в тишину. — А время, судя по всему, поджимает.

Я посмотрел в окно, где за стеклом уже висела непроглядная осенняя ночь.

Где-то там, в этой ночи, прятались враги. Где-то там, возможно, Степан прятал концы в воду, где-то Хромой точил ножи. И где-то там спала девушка с тёмно-синими глазами, которая одним своим взглядом выбивала меня из колеи, заставляя сердце биться чаще.

Я вспомнил её взгляд на семинаре: умный, цепкий, оценивающий. Она не просто смотрела на меня, она изучала. И в то же время в глубине этих тёмно-синих глаз мелькало что-то другое. Что-то, от чего у меня внутри всё переворачивалось.

— Чёрт, — сказал я. — Только любовных треугольников мне сейчас не хватало.

Анна. Лиза. Одна такая умная, надёжная и понятная. Другая же загадочная, опасная, но манящая. И обе из мира, который я фактически только начинаю постигать.

Я тряхнул головой, отгоняя лишние мысли. Сначала дело, потом всё остальное, потому что завтра будет новый день и новые проблемы.

А проблемы, как известно, особенно любят тех, кто не высыпается.

Но перед тем, как провалиться в сон, я вдруг подумал о щенке. О том дурацком, лопоухом создании с пиратским пятном на глазу, которое сейчас спит в своей будке, временно установленной внутри помещения кузницы в Собачьем переулке. И почему-то от этой мысли стало чуточку теплее.

— Завтра придумаю тебе имя, — пообещал я ему мысленно. — Обещаю.

И, наконец, уснул.

Проснувшись с первыми петухами, я бегом направился в университет, лелея надежду, что профессор Вольский приходит гораздо раньше начала лекций. Да и в целом, что он вообще сегодня там будет. Но мне повезло, заспанный вахтёр, удивившись «живому» студенту в такую рань, поведал мне, что этот преподаватель тут бывает с первыми петухами, а порой и ночует здесь.

В кабинет профессора я ворвался, словно за мной гнались все демоны преисподней. Про стук я тоже сознательно «забыл». Субординация? Да пусть она катится ко всем чертям! Сейчас не до подобных формальностей.

— Неужели вы, господин студент, нашли-таки ответ на мою задачу, и поэтому осмелились прервать мои занятия, да ещё и столь наглым образом? — Вольский даже не соизволил повернуться в мою сторону, продолжая что-то сосредоточенно записывать в толстенный фолиант. Его голос прямо-таки сочился арктическим холодом.

— К сожалению, профессор, я здесь совсем по другому вопросу, — выдавил я, стараясь сохранять твёрдость и спокойствие в голосе.

Он наконец-то обернулся, и сейчас же его взгляд упал на три замасленные банки, которые я водрузил на край его стола.

Вся его профессорская величественность испарилась в мгновение ока. Словно сбросив маску, он жадно схватил одну из банок, поднёс к свету и принялся внимательно изучать содержимое, крутя её в руках. Затем резким жестом указал мне на кресло: «Жди!»

Я с радостью опустился на одно из кресел подле его стола, профессор же тем временем исчез в соседней лаборатории. Через приоткрытую дверь мне были видны странные реторты и загадочные приборы, назначение которых оставалось для меня полнейшей загадкой. Через некоторое время оттуда донеслись странные звуки: шипение, звон стекла, а однажды даже вырвалось сизое облачко и резко запахло озоном.

Время тянулось мучительно медленно, уже казалось, что я жду целую вечность. Где-то в коридоре прозвенел звонок на первую лекцию, но Вольскому, похоже, было на это абсолютно всё равно. Наконец он появился, держа в руках ту же самую банку. Профессор высыпал в неё щепотку серого порошка из фарфоровой ступки и принялся методично перемешивать стеклянной палочкой.

Масло начало вести себя странно: сначала тихонько зашипело, покрылось мелкими пузырьками, а затем внезапно стало заметно жиже. Вольский усмехнулся и с характерным стуком поставил банку на стол передо мной.

— А теперь, голубчик, поведайте, откуда у вас эта субстанция и что вам о ней известно, — произнёс он, мягко усаживаясь в кресло напротив.

Я глубоко вздохнул и начал рассказывать: про диагностику старых станков, про их внезапную остановку, про странное масло, про смазчика Любу, таинственно исчезнувшего Степана и микроскопические повреждения металла.

— Вот как? — Вольский подался вперёд, и его глаза загорелись неподдельным интересом. — И каким же образом вы умудрились диагностировать эти повреждения?

Я сбивчиво принялся объяснять про свои тактильные ощущения, про «пережёванную» структуру металла, про смотровые окошки и специальные щупы. Профессор слушал, чуть склонив голову набок, и лишь молча покачивал головой, не прерывая меня вопросами и комментариями. Не поверил? Или же, наоборот, поверил лишь отчасти?

— Итак, студент Данилов, слушайте меня внимательно, — он поднялся и извлёк с полки увесистый манускрипт в потрёпанном кожаном переплёте. — Неважно, что вы знаете об алхимии и во что верите, но, значительная часть современной химии берёт своё начало именно оттуда. Часть её стала наукой, часть превратилась в мифы, а часть… — он раскрыл книгу на нужной странице и развернул её лицом ко мне, — стала запретной практикой.

Я склонился над страницей, испещрённой витиеватым почерком и причудливой смесью химических формул с алхимическими символами.

— Oleum Lapis Quietam или «Масло Тихого Камня», — Вольский начал рассказывать так, словно мы были сейчас на кафедре. — Состав на основе… — он перечислил ряд ингредиентов, большинство из которых я даже не смог опознать. — Эта субстанция резко повышает вязкость, доводит трение до неестественного максимума, провоцирует усталость металла и вызывает асинхронность в сложных механизмах. Открыто алхимиком Альбертом Штером, который, — тут он сделал паузу, — пропал без вести после попытки его арестовать. Так что правильнее будет сказать, что он уже более пятнадцати лет находится в бегах. А его «книга рецептов» была уничтожена по решению военного трибунала.

Я поднял глаза на профессора. В воздухе повисла немая вопросительная пауза.

— Откуда у меня такие подробные сведения? — усмехнулся Вольский, правильно уловив мой немой вопрос. — О, это просто. В научных целях, студент Данилов, исключительно в научных. Даже арестованный архив требует систематизации, знаете ли. Ну, для истории химии, хотя бы.

Я благоразумно решил не уточнять, для какой такой истории это потребовалось, сейчас это было совершенно неважно.

— Реакция, между тем, частично обратима, — медленно произнёс Вольский, глядя сквозь меня. — Главное условие лишь то, что испорченное масло должно оставаться в механизмах.

Я мысленно вознёс благодарственную молитву. Ведь уходя с завода, я настоял на том, чтобы Борис Петрович ничего не трогал и не сливал. Сам не знаю почему, просто внутренний голос шепнул не трогать улики. Интуиция, будь она неладна. Или талант, который не пропить…

— Требуется всего лишь смесь некоторых перетёртых минералов в определённых пропорциях, — Вольский уже размышлял вслух, водя пальцем по пожелтевшим страницам манускрипта. — Полученную смесь необходимо засыпать из расчёта N грамм на литр… Правда, в документации нет ни слова о последовательности в применении для уже повреждённых механизмов. Но, как я вижу, — его глаза встретились с моими, — нужно максимально слить масло, перемешать с порошком, с учётом остатка в станке. Затем залить обратно, но…