Я жестом поманил его в сторону, стараясь как можно дальше уйти от любопытных ушей. Мы отошли к ржавой балке, за которой никто не мог нас видеть.

— Люба, — сказал я негромко, но с той самой интонацией, от которой у подчинённых обычно холодеет спина и развязывается язык. — Ещё раз. Только теперь спокойно, подробно, и поминутно. Утро того злополучного дня. Ты пришёл, принял смену. И что было дальше?

Он засуетился, теребя промасленную тряпку, которая неизвестно откуда появилась в руках. Глаза забегали, как мыши по сараю.

— Дык, Алексей Митрофанович… Я ж всё рассказывал уже… — Голос был жалобный, словно он заранее просил пощады.

— Рассказывал, — согласился я. — И теперь расскажешь ещё раз. Но так, чтобы я сразу тебе поверил. Идёт?

Люба судорожно сглотнул и закивал.

— Ну, значится… Пришёл я, принял смену. Масло проверил, вроде всё путём. Степана ещё не было, вот я и подумал: дай схожу, пока есть время… ну, это… — Он замялся, покраснев даже под слоем машинной грязи.

— В уборную? — подсказал я.

— Ага, — выдохнул Люба с благодарностью. — В уборную. Минут на десять, не больше. Вышел, с Иванычем поздоровался, он на меня матюгнулся, я и пошёл…

— Стоп, — я поднял руку, и он замер, как вкопанный. — А с чего он вдруг тебя обматерил?

Люба снова замялся, но всё же выдавил:

— Ну, это же токарь Иваныч, с третьего станка. У него там резец сломался, как раз когда я мимо шёл. А он мужик горячий, вот и послал меня… ну, по привычке. Я ж не обижаюсь, это у него всегда так, когда что ломается, он на первого встречного орёт. Потом отходит, даже извиняется… говорят.

— Время? — насел я на него. — Когда это было? Хотя бы примерно.

Люба развёл руками, и тряпка со всхлипом шлёпнулась прямиком в лужу масла.

— Да кто ж его знает… Часов у меня нету. Сходил, обматерили, вернулся. — удивленно произнёс Люба. — Может, десять, может, пятнадцать минут. Я ж не засекал.

Я вздохнул. Да уж, из пустого кармана много не вытрясешь. Но зерно упало на благодатную почву: Иваныч, поломка резца, матюги. Если поломка задокументирована, можно привязать время.

— Ладно, Люба, иди. Но если вспомнишь что-то ещё, хоть самую малость, хоть даже покажется тебе ерундой — сразу ко мне. Понял? И ещё одно, — я многозначительно поднял вверх указательный палец, — для всех ты потерял ключ от своей «обители», запомнил?

Он закивал так рьяно, что я испугался, как бы не отвалилась его голова. И лишь после он полез под верстак подбирать свою многострадальную маслёнку.

Я, однако, не пошёл сразу к Иванычу, а свернул сперва в контору. Потому как в любом уважающем себя заведении бумага всему голова.

Мария Ильинична сидела за своим столом, как за бойницей неприступной крепости. У неё было лицо классной дамы из дореволюционной гимназии: важное, строгое, слегка брезгливое и при этом с намёком на то, что она всё про всех знает, но никому не скажет, потому что не доросли. Усики над верхней губой шевелились, когда она дышала, и придавало ей сходство с очень серьёзной мышью.

— Алексей Митрофанович, — произнесла она тоном, каким стоило бы говорить: «Вы опоздали на урок!». — Чем обязана?

— Мне нужен журнал учёта, Мария Ильинична, — я улыбнулся самой обаятельной улыбкой, на которую был способен с утра пораньше. — Тот, где вы записываете время прихода-ухода, вернее, входящую и исходящую документацию. Буквально на пару минут.

Она недоверчиво поджала губы, но журнал всё же выдала. Я пролистнул его до нужного дня, и побежал пальцем по строчкам. Степан: переданы накладные, время — восемь часов сорок две минуты. Я любезно поблагодарил Марию Ильиничну, вернул на место журнал и вышел из конторы.

Следующий мой визит был к тому самому Иванычу. Тот оказался мужиком лет пятидесяти, с руками в мозолях и взглядом человека, который видел, как портятся самые лучшие заготовки в самый неподходящий момент. При моём появлении он не удивился, все уже привыкли, что я работаю не по заявкам трудящихся, когда уже пришел станку белый пушной зверёк.

— Иваныч, — начал я без прелюдий, — про резец помнишь? В то утро, когда ещё у ваших «ветеранов» я станки на обслуживание остановил (легенду надо было соблюсти).

Он крякнул, и почесал затылок:

— А то! Резец то был первый сорт, немецкий, между прочим, — он махнул рукой, — а взял и сломался, падла. И ведь в самый неподходящий момент, как всегда.

— Во сколько это было, не вспомнишь? — поинтересовался я аккуратно.

— Да кто ж его знает… Часы у меня есть, но я на них смотрю только когда обед подходит. А так, может около девяти утра. Можно сказать только работу начал, а оно видишь как. Я тогда как раз Любу видел, он мимо шёл, вот и выдал ему по первое число, по привычке. А он, будь не дурак, даже не обиделся, только что покраснел малость. Таких словечек он, поди, и не слышал. — Токарь хрипло рассмеялся.

Не откладывая в долгий ящик, я сразу переговорил с мастером того участка, где работал тот самый, не в меру «впечатлительный» токарь. В табеле стояла запись о поломке резца у токаря Иваныча: «замена инструмента, простой 15 минут», время — восемь часов пятьдесят пять минут.

В одном из многочисленных коридоров я остановился и прикрыл глаза, прокручивая полученную информацию: по всем раскладам выходило, что было довольно узкое окно минут в пятнадцать, максимум двадцать, когда бочка стояла без присмотра. Получается, кто-то терпеливо ждал подобного момента? Заранее следил, и имел доступ, возможность и время для этого? Логично, что это мог сделать лишь кто-то из своих, местных, но не каждый может себе позволить так свободно разгуливать по территории в рабочее время.

Круг сужался.

Быстрым шагом я направился к Борису Петровичу.

Начальник цеха корпел над чертежами, но при виде меня отложил карандаш в сторону и посмотрел с выражением «ну что там у тебя ещё?». Я выложил всё, что выяснил, коротко, сухо, только факты. Он слушал молча, только хмурился всё сильнее и сильнее.

— Нужен список всех, кто был в той части завода между половиной девятого и девятью, — закончил я. — Всех, кто мог видеть, как Степан пошёл в контору, а Люба в комнату уединённых размышлений.

Борис Петрович тяжело вздохнул, и потёр переносицу:

— Это половина цеха, Алексей. Людей начнут дёргаться, пойдут слухи ненужные, разговоры. И так удивляюсь, как эта ситуация наружу не вышла.

— А если никого не дёргать, то диверсант останется безнаказанным, — отрезал я, пожалуй, даже жёстче, чем следовало. — Вы же понимаете, что из-за этой бочки завод чуть не встал? Военный заказ. Если не найдём виновного, диверсия может и повториться, только совсем в другом объёме. А тот, кто это сделал, будет сидеть где-нибудь в кабаке и посмеиваться, пересчитывая вознаграждение.

Борис Петрович помолчал. Потом медленно и тяжело кивнул:

— Хорошо. Я подумаю и набросаю тебе список. Но ты там поаккуратнее.

Я позволил себе кривую усмешку:

— Обещаю. Я буду сама деликатность. — Тут я сделал серьёзное лицо. — Легенда такая: говорю, что ищу, кто видел потерянный ключ от каптёрки. Мол, Люба ключи умудрился посеять, теперь вот всем коллективом ищем. Никто и не догадается.

Борис Петрович хмыкнул, но в глазах мелькнуло уважение:

— Ну-ну. Действуй, Алексей.

Я вышел из конторы и остановился на пороге, глядя на заводской двор, залитый бледным утренним светом. Где-то там, среди станков и механизмов, ходил тот, кто влил в бочку смерть. И я его обязательно найду.

Пятнадцать минут, чёртовы пятнадцать минут, которые всё решили.

Список от Бориса Петровича был значительным. Дело ясное, он следовал той логике, кто был территориально поблизости, и только. Нет, с такой логикой мне нужно производство останавливать да всех опрашивать, тут не то, что задергаются люди, самая настоящая паника начнётся. Нет, мы пойдём другим путём.

Я спрятал список во внутренний карман и направился к работягам поблизости.

Перво-наперво я направился, как уже знал, к самому говорливому: пожилому слесарю с лысой, как колено головой, и хитрым прищуром, который всегда знал все местные сплетни. Подошёл, улыбнулся, и заговорил о пустяках — о погоде, о том, что станки нынче капризные пошли, а потом, будто невзначай, спросил: