Да, мне очень неприятна история с заселением в чулан на чердаке, этот нарочито холодный, совсем не родственный приём, их отношение, но всё это муть, поднявшаяся со дна реки, которую всё равно мгновенно унесет течением. Просто досадные временные недоразумения на моём пути, которые пережить не сложно. Я не собирался на самом деле никому мстить кому-либо из них, я выше всех этих крысиных игр, но одно я точно могу сказать — дядя не заслуживал моей жалости. Ни капли.

Я вспомнил, как он в первые дни даже не смотрел в мою сторону. Как Элеонора Андреевна поджимала губы, когда я садился за стол. Как Эдик, почувствовав безнаказанность, разгромил мою комнату. Память она такая, весь хлам хранит.

Но…

Татьяна. Она сидела там, на лестнице, с красными глазами, и смотрела на меня так, будто я один мог всё починить. Для неё я был не чужак, ворвавшийся в их размеренную жизнь. Я был тот, кто не дал её брату окончательно озвереть. Тот, кто говорил с ней на равных. Тот, кто взял её с собой в настоящую, опасную, взрослую жизнь, в то подземелье прадеда-алхимика. И теперь, когда её мир рушился, она пришла ко мне. Не к матери, не к отцу с братом, а ко мне.

Да и имя «Гороховы», несколько связано теперь и со мной, так как все в Туле знают, что я его племянник. Если дядя опозорится, тень упадёт и на меня. И если просочится слух, что мой фактический опекун картёжник и должник, который не может отвечать за свои слова, мой авторитет в университете и на заводе тоже может пошатнутся.

— Я посмотрю, что можно сделать, — спокойно произнёс я.

Дядя поднял на меня голову. В глазах была смесь стыда, недоверия и такого отчаянного облегчения, что мне стало физически дурно.

— Ты… — начал он и запнулся.

— Сумма большая, но не смертельная, — сказал я, будто размышляя вслух. — У меня есть кое-какие накопления от заказов. Столько у меня нет, но большую часть дам. Остальное можно занять у людей, которые мне должны. Или заработать, благо у нас с ребятами сейчас очень много работы.

Дядя смотрел на меня так, будто я внезапно заговорил на древнегреческом.

Я видел, как он смотрит на меня. Наверное, со стороны это выглядело забавно: подросток, который совсем недавно не котировался в его глазах, сидит и уверенно говорит, что решит вопрос, который взрослого мужика довёл до дрожи. Но дядя, видимо, вспомнил. Вспомнил, что я уже не просто племянник из деревни, что я на хорошем счету на заводе, что у меня своя кузница, о которой говорят в округе. И что со мной считаются.

— Ты не обязан, — тихо сказал он.

— Я знаю, — я встал. — Сидите пока дома, и не пейте больше. И ничего не предпринимайте сами, пока я не скажу.

Он медленно кивнул мне, словно провинившийся мальчишка, а не как аристократ, хозяин дома и уважаемый человек на заводе.

Я вышел, оставив его в полутьме кабинета, наедине с пустой рюмкой и графином, который я незаметно спрятал в шкаф. На пороге оглянулся, он всё также сидел, уронив голову на руки, и плечи его подрагивали. Но уже гораздо тише и спокойнее что ли.

Я вернулся обратно к сестре. Таня сидела там же, где я её оставил. Увидев меня, она вскочила и бросилась навстречу, заглядывая в лицо, и пытаясь прочитать приговор.

— Ты всё слышала? — спросил я.

Она закусила губу так, что та побелела, и кивнула.

— Я дал слово помочь, — я смотрел ей прямо в глаза. — Но это не значит, что я его простил. Это не значит, что у нас с ним в принципе возможны нормальные родственные отношения. Ты понимаешь?

Она молча кивнула снова.

— Но как ты это сделаешь? — спросила она шёпотом. — Это же такие деньги…

— Часть есть у меня, — сказал я. — Остальное придумаем. Не бери в голову.

— Но это ведь твои деньги! — Она почти выкрикнула, но осеклась, оглянулась на прислугу. Те, почуяв, что страсти утихают, начали потихоньку расползаться по своим делам. Фёкла ушла на кухню первой, знатно громыхнув дверью.

— Мои, — согласился я. — А толку? Лучше я их в дело вложу, чем позволю, чтобы весь дом развалился. Тем более… — тут я усмехнулся, — дядя мне потом всё отработает. Так что, хватит сырость разводить, сестрёнка, — я легонько щёлкнул её по носу. — Пойдём лучше на кухню, посмотрим, что Фёкла там такого вкусного напекла. А то слюной изойду, пока вы тут трагедии разыгрываете.

Татьяна всхлипнула в последний раз, скорее по инерции, и слабо улыбнулась.

— Идём, — сказала она.

Мы пошли на кухню. Фёкла, увидев нас, всплеснула руками и мигом выставила на стол горячие пирожки: с мясом, с капустой, с яйцом и луком.

Пирожки были румяные, поджаристые, от них валил пар, и пахло так, что у меня свело скулы. Я вдруг понял, что сегодня ещё толком не ел, утром был только чай, небольшой перекус в институте, а на заводе было уже и вовсе не до того.

Таня ела через силу, но ела. Я видел, как она старается: откусывает, жуёт, глотает, хотя каждый кусок, казалось, лезет с трудом. Но ей в этот момент действительно важно было делать как все, не выделяться, не показывать, что внутри всё разрывается.

Я налегал за двоих, потому что организм требовал калорий после сегодняшнего марафона.

Фёкла суетилась вокруг, подкладывала то пирожки, то ватрушки, то ещё что-то, и причитала:

— Кушайте, родимые, кушайте, силы нужны, ох нужны…

Она не спрашивала, что случилось. Она просто делала своё дело, кормила нас.

— Спасибо, — тихо сказала мне Таня, когда мы уже доедали.

— Не за что, — ответил я. — Это не благотворительность, скорее инвестиция.

Услышав это, она вовсе не обиделась, даже согласно кивнула и едва заметно усмехнулась краешками губ.

Мы сидели не в столовой для господ, а просто на кухне, где пахло сдобой и уютом. На несколько минут я позволил себе просто быть. Не решать, не анализировать, не считать, а просто сидеть и пить чай с пирожками, глядя, как Таня потихоньку оттаивает.

— А знаешь, — сказала она вдруг, — ты единственный, кто не смотрит на меня как на пустое место. Мама вечно занята собой, Эдик интересуется только своими проблемами, папа… ну, ты видел. А ты разговариваешь. Как с человеком.

— А ты и есть человек, — пожал я плечами. — Причём, как мне кажется, единственный. Странно было бы разговаривать с тобой как с мебелью.

Она улыбнулась, уже по-настоящему тепло.

— Спасибо. — её голос дрожал.

— За что? — Я пожал плечами. — За пирожки? Так это Фёкле спасибо.

— За всё, — сказала она.

Я отвёл взгляд. Не люблю, когда меня бесконечно благодарят, сразу хочется сделать что-нибудь циничное, чтобы восстановить равновесие.

Ночь накрыла дом Гороховых тяжёлой тишиной, все спали, ну или делали вид, что спят. Даже дядя, кажется, угомонился: я слышал, как он возился в кабинете, потом раздались шаги в спальню, а потом и скрип кровати.

Я поднялся к себе, запер дверь. Маленькая привычка, от которой не мог отказаться: запереться, чтобы никто не вошёл неожиданно, в этом доме я никогда не чувствовал себя в полной безопасности, хотя уже никто и не думал, чтобы причинить мне дискомфорт.

Я сидел за столом в своей комнате, передо мной лежали три баночки с испорченной смазкой, рядом покоился кристалл Вольского, а чуть поодаль — записи по эфирному резонансу, которые я успел сделать после прочтения дневника алхимика.

Лампа горела ровно, чуть потрескивая, тени застыли на стенах. За окном ветер гонял опавшие листья, где-то брехала одинокая собака. Обычный осенний вечер, если не знать, как я внутри разрываюсь на части от количества проблем.

Диверсия на заводе: три баночки с «отравленной» смазкой, Люба с его испуганными глазами, Степан, который «к зубнику уехал». Я прекрасно понимал, что это лишь часть деструктивного механизма, но вот кто на самом деле за этим стоит?

Карточный долг дяди, и та цифра, что повисла как дамоклов меч надо мной по моей же собственной инициативе. Не смертельно, но крайне неприятно. Согревает душу то, что я предложу потом дяде в качестве возмещения моих потерь.

Я снова взял в руки кристалл, в полутьме он казался почти чёрным, только слабый серо-жёлтый отблеск выдавал его особые свойства.