— Уведите, — повторил он.

Меня толкнули вперёд, и камень под ногами стал ещё холоднее.

Комната, куда меня привели, была не камерой с решёткой, а кабинетом с замком: маленькое окно под потолком, стол, два стула, железная жаровня, которая почти не грела. Здесь не держали преступников. Здесь ломали их аккуратно, чтобы потом можно было вымыть пол.

Сиверс сел напротив, положил на стол чистый лист и перо.

— Имя, — сказал он.

— Элария, — ответила я.

— Полное, — уточнил он.

— Для чего? Чтобы лучше написать “виновна”?

Сиверс вздохнул, как человек, которому приходится терпеть каприз.

— Леди Элария Нордхольм, — произнёс он, сам записывая. — Вы признаёте, что вмешались в напиток герцога?

— Я забрала у него бокал, потому что видела, как его пытались отравить, — сказала я.

— Кем? — спросил он.

— Селеной, — сказала я и сразу почувствовала, как воздух в комнате стал плотнее.

Сиверс поднял бровь.

— Смело.

— Глупо было бы молчать, — сказала я. — Она слишком уверена. Уверенность — признак того, что ей есть, на кого опереться.

— Доказательства, — напомнил Сиверс.

— Их украли, — сказала я. — Прямо в зале. Прямо у меня.

— Кто? — спросил он.

Я усмехнулась.

— А вы как думаете? Лоран. Или кто-то из его людей. Он стоял слишком близко, когда я потеряла флаконы.

— Вы обвиняете гильдию и фаворитку герцога, — Сиверс сложил руки. — И всё это — без предметов. Миледи, вы строите историю на воздухе.

— На льду, — поправила я. — На чёртовом льду, который уже лезет людям в лёгкие.

Сиверс наклонился вперёд.

— Вы называете это “болезнью”, — сказал он. — Но для города это — повод для паники. Паника разрушает порядок.

— А мёртвые его укрепляют? — выдохнула я.

Сиверс посмотрел на меня долго. Потом тихо сказал:

— Вы когда-нибудь видели голодную толпу, леди Элария?

— Я сегодня видела сытых, — ответила я. — Они хуже.

Сиверс на секунду прищурился, будто хотел ударить словами, но передумал. Вместо этого он произнёс ровно:

— Подпишите.

— Нет.

Он откинулся на спинку стула.

— Тогда сидите.

И в этот момент где-то за стеной ударил колокол. Один раз. Потом второй. Потом третий — быстро, тревожно. Не “пожар”. Не “приём”. Тревога по городу.

Сиверс замер на долю секунды. Этого было достаточно, чтобы я поняла: случилось то, о чём я говорила.

Дверь распахнулась, и в комнату влетел сержант.

— Следователь! — выдохнул он. — В порту… люди падают. Не один, не два — десятками. Дышат белым, а потом… — он сглотнул. — Потом чёрным.

У меня внутри всё похолодело.

— Чёрным? — переспросила я.

Сержант кивнул, глядя на Сиверса, будто надеясь, что тот умеет лечить не только порядок.

— Губы темнеют. Пальцы как в саже. И… — он запнулся. — Герцог…

Сиверс резко поднялся.

— Что герцог? — спросил он, и голос впервые стал живым.

— Ему хуже, — сказал сержант. — Он… он приказал привести аптекаря.

Я усмехнулась, но смех вышел сухим.

— Аптекаря, — повторила я. — Не “покушавшуюся”.

Сиверс посмотрел на меня так, будто хотел ненавидеть — но реальность была сильнее.

— Встать, — приказал он стражникам. — Вести. И если она попробует…

— Я попробую только не дать вам всех похоронить, — отрезала я и сама поднялась.

Печать на руке отозвалась болью, как будто радовалась: “вот, опять побежала”.

Комнаты герцога были не похожи на мой дом: здесь тепло не просили — его заставляли быть. Камин горел, как зверь, ковры глушили шаги, воздух пах хвойной смолой и дорогим металлом.

Кайрен сидел на краю кресла, не расслабляясь ни на мгновение, хотя лицо у него было белое, словно камень под снегом. У губ — тонкий иней. Когда он выдохнул, пар поднялся белой струёй.

Селена стояла рядом — слишком близко. Держала ладонь на подлокотнике так, будто держит не мебель, а право.

— Вот и она, — сказала Селена сладко, когда меня ввели. — Наш чудесный аптекарь. Как удобно.

— Выйди, — сказал Кайрен.

Селена моргнула.

— Кайрен…

— Выйди, — повторил он. Голос был хриплее, чем обычно. И от этого страшнее.

Селена улыбнулась — слишком спокойно.

— Конечно, милорд, — сказала она и посмотрела на меня так, будто обещала: “потом”.

Сиверс тоже стоял у двери, как тень закона.

— Я останусь, — сказал он.

Кайрен поднял на него взгляд.

— Ты останешься, если хочешь стать первым, кто ляжет рядом с виновными, — произнёс он тихо. — Выйди.

Сиверс замер, потом сделал шаг назад. Дверь закрылась. Мы остались вдвоём — почти. Рин сидел в углу на табурете, маленький, тихий, с повязкой на запястье, и смотрел на меня так, будто я единственное, что удерживает его на земле.

— Ты… — Кайрен вдохнул. — Ты устроила балаган.

— Я спасала тебе жизнь, — сказала я и шагнула ближе. — Дай руку. И не спорь.

Он приподнял бровь — привычка, которая работала даже на фоне белого мороза.

— Ты приказываешь герцогу?

— Я приказываю пациенту, — сказала я. — Ты хочешь умереть красиво или жить некрасиво?

Кайрен хрипло усмехнулся.

— Жить, — сказал он.

— Тогда руку, — повторила я.

Он протянул ладонь. Кожа была холоднее, чем должна быть. Не просто “морозно” — будто кровь внутри стала льдом.

Я наклонилась, прислушалась к дыханию, к горлу, к тому, как он держит плечи — он держал боль так же, как власть: молча.

— Ты пил гильдейское? — спросила я.

— Нет, — ответил он.

— Тогда это не случайная бутылка, — я сжала губы. — Это на приёме. В бокале. Ты сделал глоток.

— Один, — сказал Кайрен. — Ты успела.

— Но достаточно, — я посмотрела на его губы. — Белый мороз пошёл. А теперь… — я медленно вдохнула. — Я слышала слово “чёрный”. Это значит, что у людей началась вторая стадия. Или другой яд. Или… — я взглянула на Рина. — Или нацеленный.

Рин сглотнул и отвёл глаза.

Кайрен заметил, но не спросил. Пока.

— Что ты хочешь? — спросил он тихо. — Травы? Склад? Гильдию на костёр?

— Я хочу котёл, — сказала я. — Большой. В твоём дворе. И доступ к твоим запасам. И людей, которые будут носить воду и мыть чашки. И ещё… — я подняла руку. Печать зудела, будто под кожей ходил иней. — Мне нужно, чтобы ты держал это. Пока я работаю.

Кайрен посмотрел на моё запястье и стиснул челюсть.

— Дай, — сказал он.

Я протянула руку. Его пальцы легли на белую линию, и холод внутри меня замер, как будто кто-то удержал зверя на цепи.

— Ты чувствуешь? — спросил он.

— Да, — ответила я. — Но если ты сейчас ослабнешь, печать пойдёт дальше.

— Я не ослабну, — сказал Кайрен.

— Не обещай, — сказала я. — Делай.

Он не ответил. Только кивнул слуге.

— Котёл, — сказал он. — Во двор. Немедленно. Топить. Вода — из колодцев, из бочек, откуда угодно. Охрана — у ворот. Никого из гильдии без моего слова.

Слуга исчез, как тень.

Я повернулась к Рину.

— Ты со мной, — сказала я. — Но на расстоянии от котла. Понял?

— Понял, — прошептал он.

Кайрен резко поднял глаза.

— Он не должен выходить, — сказал он.

— Он должен дышать, — отрезала я. — Если он останется в углу, он умрёт в углу. А я этого не позволю.

Кайрен молчал, но в его молчании было согласие, выжатое из нужды.

— И ещё, — сказала я. — Мне нужен Феликс. И Аглая. И Мара. Они умеют делать руками быстрее, чем твои слуги глазами.

— Привести, — коротко сказал Кайрен.

— И отменить мой арест, — добавила я.

Он посмотрел на меня ледяными глазами.

— Ты под моей защитой, — сказал Кайрен. — Но закон будет орать. Гильдия будет орать. Совет будет орать. Ты понимаешь?

— Пусть орут, — сказала я. — Мне нужен не их голос, мне нужна их вода.

Кайрен хрипло выдохнул. Белый пар поднялся тонкой струёй.

— Тогда работай, — сказал он.

— Вот и договорились, — ответила я.

Во дворе уже ставили котёл. Огромный, чёрный, как сердце города, которое сейчас собирались прогреть. Под ним трещали дрова, люди таскали воду, и в воздухе стоял запах дыма и мокрого металла — настоящий, рабочий.