— Ты будешь приглашена, — сказал он. — Моим словом.

— Я разведена, — напомнила я.

— Именно поэтому, — спокойно сказал он. — Им интересно смотреть, как бывших держат рядом. Это репутационная война, Элария. Ты уже в ней, хочешь ты или нет.

— Я в ней не по доброй воле, — сказала я.

— Никто не в войне по доброй воле, — ответил он. — Ты появишься. И будешь молчать, пока я говорю.

Я усмехнулась.

— Ты хочешь, чтобы я была красивой мебелью?

— Я хочу, чтобы ты была живой, — отрезал он. — Тебя пытаются устранить. Значит, тебя боятся. А раз боятся — будут смотреть. И сделают ошибку.

— Ты используешь меня как приманку, — сказала я.

Кайрен приблизился на шаг. От него пахло морозом и металлом — как от ключа в замке.

— Ты используешь меня как щит, — сказал он тихо. — Мы квиты.

— Я не просила твоего щита, — прошептала я.

— А я не просил твоей войны на рынке, — отрезал он. — Но мы оба её получили.

Я хотела сказать ему всё — про печать, про боль, про то, как меня ломали публично, — но моя рука вдруг снова кольнула. Белая линия под шарфом зудела, будто напоминала: спорить можно, пока сердце не замёрзло.

Кайрен заметил мою гримасу.

— Печать, — сказал он, и это прозвучало не как забота, а как отметка в списке.

— Она ждёт твоего приказа? — съязвила я.

— Она ждёт твоей смерти, — холодно ответил он. — И чьего-то ключа. Не моего.

— Тогда держи, — сказала я и протянула запястье.

Он взял руку — коротко, точно. Холод от его пальцев ушёл в кожу, и ледяные прожилки внутри меня замерли, как зверь, которому показали кнут.

— Не провоцируй её сегодня, — сказал он.

— Не провоцируй меня сегодня, — ответила я.

Он отпустил.

— Вечером, — сказал Кайрен. — И не спорь. Тебе нужен этот зал так же, как мне.

Я посмотрела на книгу поставок, потом на письмо в его руке и поняла: он прав. Ненавижу, когда он прав.

— Рин? — спросила я тихо.

— Будет под охраной, — ответил Кайрен. — И рядом с тобой. Но на приём он не пойдёт.

Я выдохнула.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда я пойду. Но у меня будут свои условия.

Кайрен приподнял бровь.

— Слушаю.

— Ты не позволишь гильдии трогать мою лавку сегодня, — сказала я. — И ты не позволишь Сиверсу трогать меня без доказательств. И ещё… — я наклонилась ближе, — если там будет Селена Рейн, я не отвечаю за себя.

Кайрен моргнул.

— Ты помнишь её имя.

— Я помню всё, что унижает, — ответила я.

Кайрен посмотрел на меня так, будто в этом было что-то опасное.

— Будет, — сказал он. — Она любит такие вечера.

— Отлично, — прошептала я. — Значит, вечер будет особенно тёплым.

Дома пахло свежим деревом и копотью — странная смесь, как и моя жизнь теперь. В лавке уже стояли новые полки, свежие банки блестели чистотой, “Снежные” двигались молча, и от этого было неуютно: как будто дом ожил, но не стал моим.

Рин сидел у печи и аккуратно подписывал бумажные ярлыки. Почерк у него был корявый, но старательный.

— «Смола ели», — прочитал он вслух, словно проверяя, правильно ли звучит. — «Огневика». «Горечь». Это… красиво.

— Это полезно, — сказала я и присела рядом. — Красота тут случайная.

Он поднял глаза.

— Ты уйдёшь вечером? — спросил он тихо.

— Уйду, — сказала я. — Но не далеко.

Рин сжал пальцы.

— Они… снова могут…

Я накрыла его руку своей ладонью — коротко, чтобы он не видел, как дрожат мои пальцы.

— Ты будешь с Аглаей, — сказала я. — И с Феликсом. И “Снежные” будут у двери. Никто не войдёт.

— А если войдут? — спросил он.

— Тогда я сожгу им ноги огневикой, — сказала я так спокойно, будто речь о кухонной мухе.

Рин моргнул.

— Ты умеешь?

— Учусь, — ответила я.

Дверь хлопнула, и в дом вошла Аглая — как всегда, будто она хозяин. Увидела меня, цокнула языком.

— Ну что, ведьма-аптекарь, — сказала она. — Говорят, тебя зовут на бал.

— Не “на бал”, — ответила я. — На бой.

Аглая фыркнула.

— Разница небольшая, если платье неудобное.

Я подняла брови.

— Ты пришла меня пугать или помогать?

Аглая окинула взглядом мои обгоревшие стены, новые полки, Рина у печи и хмыкнула:

— Я пришла, потому что ты без меня на этом балу сдохнешь красиво. А мне надо, чтобы ты сдохла некрасиво и позже.

— Как трогательно, — сказала я.

— Не привыкала бы, — отрезала она. — Где платье?

— У меня нет платья, — сказала я.

— У него есть, — Аглая кивнула куда-то в сторону, как будто у Кайрена в кармане всегда лежит запасная жизнь для меня. — Его люди принесли сундук.

Я не успела возмутиться, как в лавку вошёл слуга — молчаливый, с лицом, как у бумаги, — и поставил у стены сундук.

— От герцога, — сказал он.

— Ясно, — ответила я. — Передайте герцогу: я не вещь, чтобы меня в сундуках носили.

Слуга моргнул один раз и ушёл, будто не слышал.

Аглая подошла к сундуку, распахнула крышку и присвистнула.

— Ничего себе, — сказала она. — Он, конечно, мерзавец, но вкус у мерзавца есть.

Я заглянула — и на секунду забыла, как дышать. Платье было снежно-белым, но не как траурный сугроб, а как первый чистый снег на рассвете. Серебряная вышивка — тонкая, будто морозный узор. И главное — без корсета, который ломает ребра.

— Он издевается, — прошептала я.

— Он делает вид, что ты всё ещё его… — Аглая замолчала, глядя на Рина, и закончила иначе: — что ты всё ещё важна.

Рин опустил глаза.

— Я не надену белое, — сказала я.

— Наденешь, — сказала Аглая. — Потому что белое видно издалека. И потому что они хотят, чтобы ты была заметна. А раз хотят — ты будешь опасной.

— Это звучит как проклятие, — пробормотала я.

— Это звучит как план, — отрезала Аглая. — Давай, раздевайся.

— Аглая! — возмутилась я.

— Тут печь, — сказала она. — И я женщина. Не драматизируй. Драматизировать будешь на балу.

Рин вскочил.

— Я… я выйду, — пробормотал он и рванул к кухне.

Я посмотрела ему вслед и тихо сказала:

— Прости.

Аглая махнула рукой:

— Потом. Сейчас — волосы.

Она заплела их так, что я не узнала себя в отражении: строгая, холодная, почти опасная леди. Я ненавидела это лицо, потому что оно было слишком похоже на ту Эларию, которую унижали в зале развода.

— Смотри, — сказала Аглая, подтягивая ленту. — Не смей плакать.

— Я не плачу, — ответила я.

— Я говорю не о слезах, — сказала она. — Я говорю о голосе. На балу голос — это оружие. Не размахивай им зря.

Я выдохнула и кивнула.

Феликс появился ближе к вечеру, уже трезвый — что, кажется, было самым странным чудом в Морозном Рейде.

— Ого, — сказал он, увидев меня. — Аптекарь решил притвориться ледяной королевой.

— Я притворяюсь живой, — ответила я. — Ты тут зачем?

Феликс достал из кармана маленький флакончик с голубой пробкой — знакомый.

— Твой “официальный”, — сказал он. — Я сделал две копии. Одна — настоящая, другая — чистая вода с мятой. Одинаковые флаконы. Одинаковые пробки. Разница — внутри.

У меня внутри щёлкнуло.

— Ты понял, — сказала я.

— Я всегда понимаю, когда меня хотят повесить на чужой гвоздь, — ответил Феликс. — Ты хочешь ловушку? Получай.

Я взяла оба флакона. Они были одинаково холодны на ощупь, но один — чуть холоднее. “Соль снежника” всегда выдаёт себя.

— Какой какой? — спросила я.

Феликс улыбнулся.

— Ты думала, я скажу вслух? — он наклонился и прошептал мне на ухо: — Тот, что холоднее, — яд. Тот, что теплее, — театр.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что, — ответил он и посмотрел на Аглаю. — А ты не вздумай её отпустить одну.

— Я не нянька, — буркнула Аглая.

— Ты единственная, кто умеет кусаться без лишних слов, — сказал Феликс.

Аглая фыркнула, но не спорила.

Я сунула флаконы во внутренний карман плаща — тонкого, но тёплого. И спросила тихо, почти себе:

— Если они хотят устранить аптекаря… на балу будет попытка.