Достает из шкатулки еще один сверток. Разворачивает. Пинцет. Серебряный, тонкий, как игла.
— Руки на колени.
Кладу. Она склоняется. Начинает выщипывать волоски на руках. По одному. Больно. Как укусы муравьев. Много муравьев.
— Зачем? — спрашиваю после сотого волоска. — Под кимоно не видно.
— Ты знаешь, что не видно. Я знаю. Но кожа помнит. Тело помнит. Ты должна чувствовать себя ею до последнего волоска. Иначе походка будет неправильной. Жесты грубыми. И тогда нас всех... — она проводит пинцетом по горлу. Жест ясный, как иероглиф "смерть".
Щипок. Еще. Еще. Считаю. Сбиваюсь на двухстах.
Потом ноги. От лодыжек до бедер. Каждый волосок. Кожа горит, покрывается красными точками.
— Как у настоящей таю, — бормочет Юки и тут же получает подзатыльник от Томоко.
— Что? Это же комплимент!
Госпожа Мурасаки достает бритву. Старинную, с костяной ручкой, на ней вырезан дракон с тринадцатью чешуйками. Лезвие блестит. Острое. Опасное. Красивое, как все опасное.
— Не дергайся. И не моргай. А то останешься не только без бровей.
Брови. Сбривает начисто: восемь движений на правой, семь на левой. Странное ощущение, будто лицо стерли. Осталась заготовка.
Вытирают меня. Три полотенца. Первое грубое, промокнуть воду. Второе мягче, досушить. Третье - шелковое. Откуда столько роскоши? Это вопрос номер четыреста.
— Садись к свету. И перестань считать вслух, ты что, спятила?
Я считала вслух? Не заметила.
У окна. Серый свет. Скоро утро. Скоро время становиться мертвой.
Госпожа Мурасаки достает еще одну шкатулку. Меньше. Черный лак с золотыми хризантемами. Внутри — отделения. Баночки. Коробочки. Кисточки.
Первая баночка — белая паста. Густая, как сметана. Пахнет рисовой пудрой и чем-то химическим.
— Закрой глаза. И рот. И вообще, превратись в куклу. Куклы не считают.
Но я считаю даже с закрытыми глазами.
Мажет лицо. Тридцать мазков по лбу. Двадцать по правой щеке, двадцать два по левой - опять асимметрия. Пятнадцать по носу. Сорок по подбородку - там кожа грубее.
Холодно. Липко. Тяжело. Будто маску надевают. Гипсовую. Погребальную.
Слой. Второй - уже теплее. Третий - совсем горячий от химической реакции. Чувствую, как поры закрываются одна за другой - примерно двадцать тысяч на лице, если верить анатомическому атласу, который я видела у доктора. Кожа перестает дышать. Лицо становится не моим. Чьим? Наны? Или никого?
Мажет. Зона за ушами. Затылок. Граница между белым и обычным - резкая, как берег моря.
Пудра сверху. Легкая, как пыль. Оседает на белой основе, делает матовой. Фарфоровой. Мертвой.
— Глаза открой. Вверх смотри.
Тушь. Черная, густая. Проводит линию по верхнему веку. Ровную, четкую. Удлиняет к виску, стрелка, как крыло ласточки. Нижнее веко — тоньше, деликатнее.
Брови. Рисует новые. Выше, чем были мои. Тонкие дуги. Аристократичные. Чужие.
— Губы сожми. Крепче. Как будто секрет держишь.
Стирает их. Мои губы исчезают под белилами. Шесть мазков, и меня больше нет. Остается щель. Прореха. Дыра в маске.
Берет другую кисточку. Тонкую, всего двенадцать волосков из хвоста ласки.
Красная краска - киноварь, сульфид ртути. Ядовитая. Юки рассказывала, что от нее сходят с ума. Медленно, по одному воспоминанию в день. Но верно - через три года не помнишь даже своего имени.
Рисует новый рот. Меньше моего. Бутон. Верхняя губа - два полукруга. Нижняя - лепесток.
— Румяна, — бормочет Мурасаки.
Достает коробочку. Запечатанную. Бумажная лента пожелтела. Срывает. Внутри розовая пудра. Нетронутая. Даже узор виден - отпечаток цветка.
Кисть из беличьего меха. Мягкая. Наносит на скулы. Легко. Почти невесомо. Розовое облако на белом фарфоре.
— Встань. Повернись.
Встаю. В старом зеркале треснутом, мутном - вижу не себя. Кто-то другой. Красивый. Страшный. Не человек, а кукла. Или призрак. Не живой, не мертвый - застрявший между.
Девочки ахают, шесть вздохов одновременно. Томоко прикрывает рот обеими руками - десять пальцев веером.
— Нана... — шепчет Юки. — Это же... Точно она...
Даже я вижу сходство. Жуткое сходство. Будто мертвая таю встала из колодца.
— Теперь одежда, — командует госпожа Мурасаки.
Сначала нагадзюбан. Новый - не тот, в котором мы её бросили. Белый шелк скользит по коже. Холодный. Приятный. Чужой.
Потом нижнее кимоно. Алое. Как кровь. Как ее кровь? Не думать.
Госпожа Мурасаки обматывает мне грудь. Туго. Плоско. Таю не должна иметь пышных форм. Хотя какие у меня пышные формы? Два зеленых персика, помните?
Датемаки - широкий пояс под оби. Затягивает. Не могу дышать. Или не хочу?
Верхнее кимоно. Золотое. С журавлями.
Надевают медленно. Церемониально. Как облачают покойника. Или божество.
Тяжелое. Тянет плечи вниз. Шелк шуршит при каждом движении. Журавли будто трепещут крыльями.
Оби. Золотой. Госпожа Мурасаки завязывает сложный узел. Барабан? Бабочка? Не разбираюсь. Красиво. Дорого. Не мое.
Таби - белые носки. Разделенные. Пальцы не помещаются, отвыкли от такой роскоши.
Волосы. Собирают высоко. Не хватает длины, мои волосы короче, чем у Наны. Подкладывают валик. Накладные пряди? Откуда?
Шпильки. Одна. Две. Семь. Тяжелые. Голова клонится. Жемчуг. Нефрит. Черепаховый панцирь. Состояние в моих волосах. Чужое состояние.
— Гэта, — говорит Мурасаки.
Деревянные сандалии. Высокие. Лакированные. Ступаю - не удержать равновесие. Качаюсь.
— Научишься, — говорит хозяйка. — Или упадешь и сломаешь шею. Тоже выход.
В зеркале — Нана Рэй. Полное сходство. Жуткое. Невозможное.
Я исчезла. Осталась только она. Мертвая женщина в золотом кимоно.
— Теперь пройдись, — командует Мурасаки. — Мелкими шагами. Колени вместе. Спина прямая. Голова высоко. Ты — самая дорогая женщина города. Помни это.
Иду. Спотыкаюсь. Снова. Снова.
На десятый раз получается. Мелкие шажки. Кимоно ограничивает движения. Гэта стучат по полу.
