Annotation

Альтернативная Азия, начало XX века. Чтобы выжить, одни продают тело за гроши, а другие - за золото. Таю Нана Рей принадлежит ко вторым. Мики - к первым.

Императорский дворец - это сказка, в которую Мики никогда не должна была попасть. Но...

Любимая таю императора

Первая встреча с ...

Превращение в призрака

Госпожа Мори

Новая Нана

Ворон

Тайна госпожи Мори

Сборы.

Дорога

Источник

Токио

Ойран-доцу

Утро пахнет росой.

Поздноцветущая вишня

Сёкай

Нана вернулась

Удача

Красный фонарь

Письмо

Исполнение желаний

Восточное крыло

Соловей

Киото

Клан Хара

Мэй

Кицунэ

Бамбуковый лес

Мисима

Утренняя звезда

Мики

Бумажный зонт

Иоши

Три дня молчания

Деревня.

Рэн

Кимоно. Тела. Новый дом. Сёги

Синее хаори

Белый фонарь

Любимая таю императора

Первая встреча с ...

Первая встреча с ...

Украдкой слежу,

Тайна скользит меж теней -

Демона взгляд.

— Кого там принесло в такую непогодь, — цедит госпожа Мурасаки сквозь золотые зубы.

Странно, думаю я, как человек может одновременно зевать и ворчать. Но госпожа Мурасаки умеет.

В щели между сёдзи просачивается серый свет – не пойму, вечер это или рассвет.

Госпожа встает с циновки: сначала одно колено, потом другое, придерживаясь за низкий столик.

Слышу, как хрустят её суставы. Как шуршит подол юката о татами. Как капли дождя отсчитывают мгновения на черепице.

Вчера — или это было позавчера? — я считала эти капли. Досчитала до тысячи семисот тридцати двух и сбилась.

Может, господин Кана? Мой четверговый клиент.

Хотя сегодня вторник. Или среда? У него есть привычка – он всегда приносит с собой сушеных кальмаров в промасленной бумаге, жует их, пока раздевается. Хруст. Чавканье. Запах моря и соевого соуса, въевшийся в его пальцы навсегда.

Эти пальцы он потом заставляет меня целовать – каждый по отдельности, медленно, будто это какой-то ритуал очищения. Только наоборот.

Натягиваю рукав на лицо. Хлопок пахнет потом и дешевыми благовониями – госпожа Мурасаки покупает их у слепого монаха за углом.

Голоса в коридоре. Не Кана – слишком мелодично. Женский голос льется, как вода из бамбукового желоба в храмовом саду. Я была там однажды, в детстве.

Мужской голос глубже – в нем есть что-то от звука виолончели, которую я слышала из окон музыкальной школы.

Госпожа Мурасаки меняется мгновенно – её спина выпрямляется, в голосе появляется масло и мёд. Она становится другим человеком. Мы все здесь немного актёры.

Снова эти ночные визитёры, думаю я. Любовники, которые снимают комнату, чтобы шептаться и вздыхать за рисовой бумагой. Их стоны просачиваются сквозь стены.

Прошлой ночью — или это было на прошлой неделе? — я слушала, как женщина повторяла чье-то имя.

Такеши. Такеши. Такеши. Сто восемнадцать раз. Я считала.

Лучше, чем пальцы господина Кана. Хотя что может быть хуже? Разве что пальцы господина Ямаса, который торгует маринованной редькой. Но он приходит по понедельникам.

Шаги приближаются. Лёгкие – цок-цок деревянных гэта. Тяжелые – мужские ботинки западного образца. Кожа скрипит. Дорогая кожа.

И тут я вижу её.

Мир останавливается. Я перестаю дышать.

Нана Рэй. Я узнаю её, хотя никогда не видела вживую. Её лицо смотрит с гравюр в витринах. С вееров.

Белое лицо – белее, чем свежий тофу. Белее, чем первый снег. Брови выщипаны и нарисованы заново – два совершенных полумесяца тушью из сосновой сажи. Губы – капля крови на снегу.

В её волосах – целый сад из шпилек. Черепаховый панцирь. Коралл. Нефрит. Каждая стоит больше, чем я. Больше, чем моя жизнь.

Кимоно переливается, как чешуя золотой рыбы. На нём вышиты журавли, они кажутся живыми в мерцающем свете масляной лампы.

Она пахнет жасмином и чем-то ещё. Деньгами? Властью? Недосягаемостью?

Я пялюсь жадно. Рот открыла.

— Мики! — одергивает госпожа Мурасаки.

Падаю на колени. Лоб касается татами. Считаю удары сердца. Один. Два. Семнадцать. Сбиваюсь.

Что самая дорогая таю города делает в нашей дыре? В месте, где даже клопы ходят на цыпочках от стыда?

Дождь продолжает барабанить по крыше. Или это кровь стучит в висках? Тысяча семьсот тридцать три. Тысяча семьсот тридцать четыре.

Я всё ещё считаю.

Госпожа Мурасаки ведет их по коридору – шарк-шарк её таби по полу, который скрипит на седьмой и одиннадцатой половице. Я знаю каждый звук этого дома.

Мимо нашего крыла, где пахнет дешевой пудрой и вчерашним рисом. Мимо комнат с низкими потолками, где мы обычно принимаем – быстро, механично, считая пятна плесени на стенах.

Туда, в дальние покои. Те самые, с видом на засохший пруд, где карпы сдохли прошлым летом. Или позапрошлым.

Оттуда ничего не услышишь. Стены там толще. Госпожа Мурасаки говорит – из хорошего дерева, еще довоенного. Какой войны, она не уточняет.

Жаль. Нет, правда жаль.

Хотела бы я подслушать, как любится самая знаменитая таю города. Узнать, какие звуки она издает.

Стонет ли? Плачет? Смеется? Что шепчет в темноте?

Может, есть какой-то секрет – особенное движение бедрами, особенный изгиб спины, от которого мужчины теряют разум и выкладывают целые состояния за одну ночь?

Я же... Что я умею?

Лежать неподвижно, как дохлая рыба на прилавке. Считать минуты. Пока господин Кана сопит мне в шею – у него всегда заложен нос, хроническое, от сырости на складах.

Пока его пальцы – влажные, пахнущие ферментированными бобами – блуждают по моему телу, как слепые слизни.

Семь минут обычно. Иногда девять. Однажды было четырнадцать, но тогда он выпил лишнего.

Госпожа Мурасаки возвращается. На ходу вытирает руки о фартук – привычный жест. В складках у рта довольная морщинка. Значит, заплатили щедро. Может, даже авансом.

Она любит аванс. Говорит, что деньги вперед греют душу лучше сакэ.

Запирает дверь. Засов тяжелый, кованый. Поворачивается к нам. Мы сидим в общей комнате, сбившись в кучку, как воробьи под дождем.