— Мало ли что пьяные торговцы видят...
— Торговцы? — перебивает Кавагути. — Да я сама видела! Из окна второго этажа. Золотое кимоно с журавлями не спутаешь. И прическа её. Кто еще такие шпильки носит? Каждая - мое месячное содержание!
Молчание. Считаю. Пять секунд. Десять. Пятнадцать.
— Ты что-то путаешь, — наконец говорит Мурасаки. Голос стал жестким. — Никакой Наны Рэй здесь не было. И не будет. А теперь проваливай.
— Ах так? — Кавагути не сдается. — Ну смотри. Я видела. И не я одна видела!
— Говори что хочешь. Бред пьяной карги никому не интересен.
— Карги?! Да ты...
Дверь захлопывается. Засов на место. Визг — металл протестует.
Госпожа Мурасаки возвращается. Лицо белое. Губы тонкая линия.
— Так, — говорит она. — Слушайте внимательно. Юки, Томоко — греть воду. Много воды. Рэйко — доставай офуро из кладовки. Давно не пользовалась, наверное, пыльная.
— Зачем? — спрашивает Юки. Не учится девочка.
Госпожа Мурасаки смотрит на меня. Долго. Пристально. Будто взвешивает что-то на невидимых весах.
— Раз все видели, как Нана Рэй пришла, — говорит она медленно, — должны увидеть, как она уйдет.
Не понимаю. Потом понимаю. Холод по спине как ледяная вода.
— Мики, — продолжает хозяйка. — Твоя фигура. Твое лицо. Твой рост. Даже родинка на груди в том же месте. Забавное совпадение, правда?
Молчу. В горле ком. Или камень. Или те камни, что я бросала в колодец.
— Ты наденешь её одежду. Причешем тебя, набелим лицо. Утром, издалека... Кто отличит?
— Но я не умею...
— Научишься, — обрывает она. — Или сдохнешь. Выбирай.
Выбор без выбора. Как всегда в моей жизни.
Девочки суетятся. Греют воду на кухне. Слышу, как булькает в котлах.
Рэйко тащит офуро — деревянную бадью для купания. Пыль летит клубами. Чихаем все по очереди.
А я сижу. Считаю минуты до того, как стану мертвой женщиной.
Или до того, как сама стану мертвой.
Что страшнее?
Госпожа Мурасаки достает одежду Наны. Разворачивает золотое кимоно. На свету оно еще прекраснее. Журавли будто живые. Будто сейчас взлетят.
— Сначала отмоешься, — говорит она. — От тебя рыбой несет за версту. Потом оденем. Накрасим. И ты пройдешь по кварталу. Чтобы все видели, что Нана Рэй жива, здорова, уходит по своим делам.
— А если узнают?
— Утром? Пьяные? С расстояния? — она усмехается. Золотые зубы блестят. — Не узнают. А если узнают...
Не договаривает. Не надо. Я знаю, что будет, если узнают.
То же, что с настоящей Наной Рэй.
Колодец глубокий. Места хватит.
Офуро стоит посреди комнаты. Деревянная, потемневшая от времени.
В щелях между досками пыль десятилетий. Или дольше. Пахнет старым деревом и чем-то кислым. Может, саке пролили когда-то. Может, что похуже. В углу офуро темное пятно, похожее на бабочку с оторванным крылом. Или на засохшую хризантему.
Вода булькает в котлах. Пар поднимается к потолку, оседает каплями на балках. Юки и Томоко таскают ведра, по два человека на каждое, вода плещется, обжигает руки через ткань.
Выливают в офуро. Первое - облако пара. Второе. Третье. Вода дымится, как горячий источник. Только пахнет не серой, а дровами и копотью.
Госпожа Мурасаки уходит в свою комнату. Слышу, как скрипят половицы под её тяжелой поступью. Тринадцать шагов от двери, потом тишина.
Странно: обычно четырнадцать. Шорох, двигает что-то тяжелое. Сундук с секретами? Ширму, за которой прячет ворованное? Три глухих удара, ставит на место.
Возвращается с деревянной шкатулкой. Лакированная, с перламутровой инкрустацией: журавли летят через облака. Дорогая вещь. Не для нашего дома.
Открывает. Внутри завернутые в рисовую бумагу свертки. Разворачивает первый. Мыло. Не тот серый кусок, которым мы моемся. Белое, почти прозрачное. Пахнет...
— Жасмин, — говорит госпожа Мурасаки, заметив мой взгляд. — Настоящий. Из Токио. Стоит больше, чем ты за год заработаешь. Если доживешь до конца года.
Откуда у нее такое? Вижу тот же вопрос в шести парах глаз. Нет, пяти — Рэйко смотрит в пол, считает, наверное, свои откушенные ногти.
— Раздевайся, — командует хозяйка. — И перестань считать. Бесит.
Но я не могу не считать. Снимаю кимоно - четыре движения, чтобы развязать пояс. Грубый хлопок липнет к телу в семи местах - подмышки, спина, под грудью, живот. Вспотела от страха. Или от пара. Под кимоно - ничего. Белье это три лишних медных монеты в месяц.
Стою голая. Девочки смотрят. Сравнивают. Вижу в их глазах удивление. Правда похожа. Рост. Сложение. Даже изгиб шеи.
— В воду, — велит Мурасаки.
Залезаю. Вода обжигает. Кожа мгновенно краснеет. Вода доходит до подбородка. Горячо. Слишком горячо. Но терплю. Считаю. Раз. Два. Двадцать. Сто.
Госпожа Мурасаки засучивает рукава. Берет мыло. Намыливает мочалку — не нашу, из грубой пеньки. Шелковую. Откуда?
Трет мне спину. Сильно. Семнадцать движений сверху вниз, потом круговые. Потеряла счет после тридцати. Будто сдирает кожу слоями - грязь, пот, запах страха, запах рыбы, запах смерти.
— Голову назад.
Откидываюсь. Если опустить голову ниже, можно утонуть. Заманчиво. Но я считаю до ста и желание проходит.
Вода заливается в уши - левое полностью, правое наполовину. Звуки становятся глухими, далекими, подводными. Слышу собственное сердцебиение - семьдесят ударов в минуту, слишком медленно для страха, слишком быстро для покоя.
Моет волосы. Долго. Пальцы массируют кожу головы, сто двадцать круговых движений. Мыло щиплет глаза, проникает в нос.
Пахнет жасмином и еще чем-то. Камелией? Не знаю. Не нюхала камелий.
— Вылезай.
Встаю. Вода стекает ручьями. Томоко подает деревянный таз с теплой водой для ополаскивания. Льет на меня. Смывает мыло. Смывает грязь. Смывает прошлое?
— Садись, — Мурасаки указывает на низкий табурет.
Сажусь. Мокрая. Дрожу, не от холода. От чего?
