Два. По спине. Больнее.
— Говори, падаль! Что ты видела?
Молчу. Считаю удары. Три. Четыре. По ногам теперь.
— Молчишь? — Она опускает палку. Устала. Стара для битья. — Ладно. Потом разберемся. Если доживем до потом.
Поворачивается к остальным:
— Слушайте внимательно. Повторять не буду. Эта женщина — она машет на Нану — здесь не была. Никто её не видел. Не слышал. Мужчина снял комнату. Один. Пил всю ночь. Утром ушел. Ясно?
Кивают. Синхронно. Как куклы в театре.
— А если стражники спросят? — пищит Юки.
— Скажешь то, что я сказала. Иначе... — госпожа Мурасаки проводит пальцем по горлу. Жест ясный.
Подходит к телу. Начинает развязывать оби. Золотой пояс с вышивкой, каждый стежок стоит больше, чем наша еда за неделю.
— Помогайте, дуры.
Подходим. Неохотно. Страшно трогать мертвую.
Вдруг заразимся смертью? Вдруг она встанет? Вдруг...
Снимаем слой за слоем. Верхнее кимоно - золотое, с журавлями. Под ним еще одно - алое, как кровь. Потом белое.
Остается нагадзюбан. Простой, белый. Странно видеть великую таю в таком. Как обычную женщину. Как нас.
Только мертвую.
Госпожа Мурасаки складывает одежду. Аккуратно, бережно. Это состояние. Это можно продать. Это важнее мертвого тела.
— Мики, — командует она. — Тащи её в сад. К старому колодцу.
— Одна? — голос чужой. Тонкий. Испуганный.
— А что, помощников позвать? Стражу? Соседей? — шипит хозяйка. — Тащи, кому говорю. Остальные стоять здесь. Молчать. Ждать.
Отодвигает сёдзи в сад. Давно не открывали, заедает, скрипит. За ней - темнота. Пахнет сыростью, гнилыми листьями, запустением.
Наклоняюсь к телу. Хватаю за лодыжки. Тонкие. Холодные. Как ветки зимой. Кожа гладкая, она делала эпиляцию. Не так, как мы - выщипывая волоски по одному. Чем-то дорогим, специальным.
Тяну.
Тяжелая. Мертвые всегда тяжелее живых. Будто смерть добавляет веса.
Нагадзюбан задирается. Вижу колени. Бедра. Белые, как рыбье брюхо. Между ног темный треугольник волос. Стыдно смотреть. Но смотрю. Мертвым все равно. А живым любопытно.
Тащу через порог. Голова Наны стукается о деревянную раму - глухо, как арбуз о землю.
Сад маленький. Заросший. Бамбук полез везде, где не надо. Каменные фонари покрыты мхом. Пруд - яма с прошлогодними листьями. Пахнет гнилью.
Колодец в углу. Старый. Крышки нет. Чернота внутри.
Бросаю камешек - считаю. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Глухой стук. Сухо внизу. Давно сухо.
Дотаскиваю до края. Руки горят от напряжения. Спина ноет.
Госпожа Мурасаки выходит следом. В руках свеча. Свет пляшет, создает чудовищные тени.
— Сбрасывай, — командует.
Как? Она же... была человеком. Красивым человеком. Самым красивым в городе.
— Не стой столбом! Сбрасывай!
Поднимаю ноги Наны. Перекидываю через край колодца. Тело сползает. Нагадзюбан цепляется за камни, рвется. Слышу треск ткани.
Потом глухой удар внизу. Не всплеск. Удар. О сухое дно. О камни. О прошлогодние кости. Чьи? Не хочу знать.
Госпожа Мурасаки светит свечой в колодец. Пламя выхватывает белое пятно внизу. Скомканное. Неправильное.
Не похожее на человека. На куклу похожее. На сломанную куклу или оригами.
— Набросай сверху листьев, — велит хозяйка. — И камней. Чтобы не видно было.
Собираю. Мокрые листья липнут к рукам. Пахнут смертью. Или это руки пахнут смертью? Бросаю в колодец. Слышу мягкие шлепки.
Камни тяжелые. Некоторые не поднять. Качу к краю. Сталкиваю. Грохот эхом отдается от стен.
— Хватит, — говорит госпожа Мурасаки. — Пойдем. И запомни — ничего не было. Никого не было. Поняла?
Киваю.
Но в голове - красные глаза. Клыки. Две точки на белой шее.
И еще… белое тело на дне колодца. Под листьями. Под камнями. Под тяжестью земли и лжи.
Самая красивая таю города.
Была.
Возвращаемся в дом. Ноги грязные: земля, листья, что-то липкое. Не хочу думать что.
Руки пахнут смертью. Или мхом. Или это одно и то же.
Сидим в общей комнате. Молчим. Юки больше не плачет - выплакалась. Или устала плакать.
Томоко шепчет что-то… молитвы? Заклинания? Названия овощей? В её бормотании не разобрать.
Госпожа Мурасаки моет руки в тазу. Долго. Методично. Трет щеткой под ногтями. Будто можно отмыть то, что мы сделали.
Стук в дверь.
Резкий. Властный. Не как клиенты стучат - те робко скребутся. Это стук человека, который знает, что ему откроют.
Госпожа Мурасаки вздрагивает. Вода выплескивается из таза. Капли на полу как кровь. Но прозрачные.
— Кто там бродит в такую рань? — кричит она. Голос почти нормальный. Почти.
— Открывай, Мурасаки! Это я, Кавагути!
Госпожа Кавагути. Хозяйка "Золотого лотоса" - дом через три квартала. Приличнее нашего. Девочки моложе. Клиенты богаче. Но все равно дыра. Просто дыра с позолотой.
Мурасаки идет к двери. Медленно. На третьем шаге оборачивается к нам:
— Ни звука. Ни вздоха. Поняли?
Киваем.
Отодвигает засов. Скрежет металла по дереву как ногти по гробу.
Слышу голоса в прихожей. Прислушиваюсь.
— ...твои гости уже ушли? — голос Кавагути. Писклявый. Она всегда говорит, будто нос зажат прищепкой.
— Какие гости? — Мурасаки притворяется удивленной. Плохо притворяется.
— Не прикидывайся дурой, хотя тебе это легко. Нану Рэй видели. Шла сюда с каким-то красавчиком.
— Никакой Наны здесь не было.
— Да ладно тебе! — Кавагути повышает голос. — Весь квартал видел! В "Пьяной креветке" она серебром швырялась. Саке заказывала, не помои ваши, а настоящее, из северных провинций. А потом сюда пришла. К тебе. Не слепые же мы!
