Говорит быстро, запинаясь. Глаза блестят – искренняя радость. Он действительно рад. Почему? Потому что я Нана Рэй? Или просто рад, что кто-то его помнит?
— Мне нужно попасть в один квартал, — говорю. — Ты свободен?
— Свободен! Конечно, свободен! Для Нана-сама всегда свободен!
Выкатывает рикшу из сарая. Проверяет колёса, оглобли. Приглашает сесть. Помогает забраться – руки сильные, натруженные, пахнущие потом и чем-то кислым – саке, наверное.
— Куда везти, Нана-сама?
Называю район. Бедный квартал на окраине Киото, где живут ремесленники, мелкие торговцы, бывшие куртизанки, доживающие век в нищете.
Кадзу удивлённо приподнимает брови:
— Туда? Вы уверены?
— Уверена. Мы там уже были когда-то. Помнишь?
Он вспоминает – вижу, как в глазах проскальзывает узнавание.
— А, да! Тогда! В... тот... как его...
Не договаривает. Не помнит. Или делает вид, что не помнит, из вежливости.
— К «Серебряной иве», — подсказываю.
— Точно! К «Серебряной иве»! — кивает энергично. — Сейчас, сейчас, довезу! Быстро довезу!
Берётся за оглобли. Выходит на улицу. Трогается – сначала медленно, потом ускоряется. Бежит ровно, не трясёт. Хороший рикша. Опытный.
Откидываюсь на сиденье. Смотрю, как мимо проплывают дома, заборы, закрытые лавки. Город просыпается. Появляются люди – торговцы с тележками, монахи с чашами для подаяний, женщины с вёдрами, идущие к колодцу.
Считаю повороты. Раз – направо. Два – налево. Три – снова направо. Четыре...
Думаю о Рэне. Он проснётся скоро. Обнаружит, что меня нет. Что будет делать? Поднимет тревогу? Побежит искать? Или просто подождёт – зная, что я вернусь? Потому что мне некуда больше идти?
Пять – прямо через мост. Шесть – налево, в узкий переулок.
Квартал становится беднее. Дома ниже, грязнее. Стены облупленные, крыши латаные. Пахнет помоями и чем-то гниющим. Дети босые бегают по улицам, хватаются за подол моего кимоно – «тётя, денежку, тётя!» Кадзу отгоняет их рукой.
Семь – ещё один поворот.
И вот он. Дом с красной крышей.
Маленький, покосившийся. Красная черепица выцвела, стала розовой. Стены когда-то были белыми, теперь серые. Окна закрыты ставнями. У входа – каменная ваза с мёртвыми цветами, никто не менял их, наверное, месяцами.
— Приехали, Нана-сама, — объявляет Кадзу, останавливаясь.
Выхожу из рикши. Смотрю на дом. Бордель. Тот, в котором я выросла.
— Подожди здесь, — говорю Кадзу. — Не уезжай.
— Конечно! Буду ждать! Сколько нужно!
Иду к двери. Стучу – три раза, негромко. Жду.
Тишина.
Стучу снова – громче. Пять раз.
Шаги внутри. Медленные, шаркающие. Кто-то подходит. Останавливается за дверью.
— Кто там? — голос женский, старый, недовольный.
— Госпожа Мурасаки, — говорю. — Это Нана Рэй. Откройте.
Пауза. Долгая. Потом дверь открывается. Медленно. Скрипит. И я вижу её.
Госпожа Мурасаки стоит на пороге. Кимоно фиолетовое, слишком яркое для утра. Золотые зубы блестят, когда она улыбается.
— Нана? — протягивает она, и в голосе смешок. — Нана-сама собственной персоной? В моей скромной обители?
Не отвечаю. Считаю золотые зубы. Два верхних. Три нижних. Как всегда.
— Проходи, Мики, — говорит она уже другим тоном. Обыденным. Каким разговаривают с собакой, которая вернулась после побега.
За её спиной – лица. Любопытные, испуганные. Девочки высовываются из-за углов, из-за дверей. Узнаю Юки – похудела, щёки впали. Томоко – или это не она? Все они похожи, все одинаковые в этих стенах.
— Мне нужно поговорить, — говорю тихо. — Наедине. Без свидетелей.
Госпожа Мурасаки приподнимает бровь. Одну. Левую. У неё этот жест всегда означал либо удивление, либо расчёт. Обычно второе.
— Наедине, — повторяет она. — Значит, дело серьёзное. — Поворачивается к девочкам, которые так и стоят, вытянув шеи. — Чего уставились? Работать! Полы не сами себя моют! Живо!
Они разбегаются. Слышу шарканье ног, приглушённый шёпот.
Госпожа Мурасаки ведёт меня в глубь дома. Коридор знакомый до боли. Седьмая половица скрипит – сейчас скрипнет. Скрипит. Одиннадцатая тоже. Тоже скрипит. Ничего не изменилось. Даже запах тот же – татами, дешёвые благовония, кислая затхлость.
Её комната. Маленькая. Низкий столик, на нём счёты – костяшки передвинуты. Считала что-то до моего прихода. Деньги, наверное. Всегда деньги.
— Садись, — указывает на подушку.
Сажусь. Она напротив. Тяжело опускается. Кимоно натягивается на животе. Достаёт кисет, набивает трубку табаком. Закуривает от свечи. Серый, вонючий дым поднимается к потолку.
— Зачем пришла? — спрашивает прямо, без прелюдий.
Молчу секунду. Две. Семь.
— Говори, — торопит она. — Время – деньги. Твои деньги, между прочим. Чем дольше сидишь молча, тем дороже обойдётся разговор.
— Я хочу узнать о клане Хара, — выпаливаю быстро.
Она затягивается. Выдыхает дым в мою сторону.
— Хара, — повторяет медленно. — Хара. Давно не слышала этого имени. Думала, все забыли.
— Вы знали их? — наклоняюсь вперёд. — Видели?
Усмехается:
— А ты думала, я всю жизнь в этой дыре сидела? Я, между прочим, в молодости красавицей была. Не так, как твоя Нана – не ойран, конечно. Но работала для важных господ. — Гордость в голосе. — Самураев Хара видела не раз. Приезжали в столицу. Богатые были. Очень богатые. Как сам Император, не меньше. У них даже свои монеты были. Собственная чеканка. Представляешь?
Представляю. Лезу в рукав кимоно. Пальцы нащупывают знакомую холодную круглость. Достаю. Кладу на стол между нами.
Монета. Серебряная. Дракон на одной стороне. Иероглиф на другой.
Госпожа Мурасаки смотрит. Трубка застывает на полпути ко рту. Глаза сужаются.
— Где ты это взяла? — голос изменился. Стал острым.
— Мне дали. Той ночью. Когда Нана...
— Он, — перебивает она. — Мужчина. Тот самый.
