Сначала замечаю знаменитую пагоду Тодзи-дэра – пять изящных ярусов, гордо устремлённых высоко в бледное небо, словно кто-то отчаянно пытается достучаться до равнодушных богов.
Потом начинают проступать бесчисленные крыши городских домов, теснящиеся плотно друг к другу, как сплетничающие любопытные старухи на рынке.
Потом широкая река Камо с группами женщин, усердно стирающими бельё на плоских гладких камнях у берега.
Город, где всё началось. Или где всё окончательно закончилось? Город, где я стала Наной Рэй. Где настоящая Нана...
Не думать. Просто не думать об этом.
Наша повозка наконец останавливается прямо у знакомых ворот дома. Как будто мы никуда и не уезжали вовсе. Как будто весь Токио мне просто приснился в лихорадочном сне – Рэн со своим странным поцелуем, который не был настоящим поцелуем, тайное знание Такэда о том, что я всего лишь актриса, играющая чужую роль, министр с противными мокрыми губами, принц Ясухито, перед которым я неожиданно рассмеялась в истерике, тот пропавший золотой перстень с вырезанным драконом.
Всё это действительно было в реальности? Или мне только показалось, привиделось в бреду?
Рэн молча открывает дверцу повозки. Учтиво протягивает мне сильную руку – обычный жест помощи, который он проделывал уже сотни, тысячи раз. Держит крепко. Пальцы теплые.
Значит, это не сон. Всё было по-настоящему.
— Добро пожаловать домой, Нана-сама, — произносит он ровным голосом.
Домой. Это слово звучит странно, чужеродно. Отчаянно хочется либо горько рассмеяться, либо заплакать навзрыд. Какой это дом? Чей это дом в действительности?
Но я только безмятежно улыбаюсь натянутой улыбкой. Вежливо киваю в ответ. Начинаю подниматься по деревянным ступеням ко входу, считая каждую – раз, два, три, четыре, пять ступеней...
Тяжёлая входная дверь медленно открывается передо мной. Пахнет до боли знакомо – пчелиный воск для полировки, свежие татами, ужин, готовящийся на дальней кухне.
Переступаю порог.
И вдруг понимаю – я действительно вернулась домой. В единственный дом, который у меня есть в этом мире. В тщательно построенный дом лжи, которую я сама возвела, укладывая камень за камнем, слово за словом, фальшивую улыбку за улыбкой.
Иду по знакомому коридору, продолжая считать шаги.
Одиннадцать, двенадцать, тринадцать шагов по скрипучим доскам...
Совсем скоро придётся отправиться на поиски настоящего имени Наны.
Но сегодня – сегодня я просто буду таю, благополучно вернувшейся из далёкого Токио. Сегодня этого вполне достаточно.
***
Проблема – Рэн.
Он повсюду. Всегда. Как тень, которая не отстаёт даже в полной темноте.
Утром, когда я выхожу в сад посмотреть на карпов в пруду – он там, проверяет ворота. Днём, когда сижу в гостиной и делаю вид, что вышиваю, – он во дворе, точит меч. Вечером, когда О-Цуру расчёсывает мои волосы, – слышу его шаги по коридору. Мерные, неспешные, но неизменные.
Пыталась улизнуть три раза за эти дни.
Первый раз – через заднюю дверь, ту, что ведёт в хозяйственный двор. Не успела сделать пять шагов – он материализовался из-за угла. «Нана-сама, вам что-то нужно?» Голос вежливый. Глаза внимательные. Я соврала про желание купить сладостей. Он предложил сопровождать. Пришлось вернуться.
Второй раз – рано утром, когда все ещё спали. Или я так думала. Спустилась по лестнице, считая скрипучие ступени – одна, две, три... На седьмой услышала дыхание за спиной. Обернулась – Рэн. В одной набедренной повязке, волосы растрёпаны, но глаза бодрые. «Не спится, Нана-сама?» Снова пришлось врать – про бессонницу, про желание подышать воздухом. Он кивнул. Остался стоять у двери, пока я не вернулась в комнату.
Третий раз даже не попыталась. Просто увидела, как он сидит у окна, смотрит во двор – и поняла бесполезность затеи.
Он следит. Не грубо, не очевидно. Но следит.
Вечером четвёртого дня после возвращения вижу его через щель в сёдзи. Сидит в своей комнате. Перед ним – бумага, кисть, тушь.
Пишет. Медленно, сосредоточенно. Иероглифы выводит старательно – я вижу, как он несколько раз макает кисть, как проверяет линию, прежде чем продолжить.
Доклад. Конечно, доклад. Огуро велел ему следить и докладывать. Что я делаю, куда хожу, с кем говорю. Рэн – его глаза и уши здесь, в Киото.
Злость поднимается горячей волной. Хочу ворваться, вырвать бумагу, прочитать, что он пишет обо мне. Но останавливаю себя. Считаю до десяти. До двадцати. До тридцати.
Злиться бесполезно. Он просто выполняет работу. Как всегда.
***
Просыпаюсь рано. Очень рано. Небо за окном ещё серое, звёзды не погасли полностью. В доме тишина – только дыхание спящих людей, скрип стропил да далёкий лай собаки где-то за стеной.
Поднимаюсь. Не зажигаю лампу. Одеваюсь в темноте на ощупь – простое кимоно, серое, без узоров. То, в котором можно затеряться в толпе. Волосы собираю в низкий пучок, закалываю одной шпилькой. Никакой косметики. Никаких украшений.
Не Нана Рэй. Просто женщина.
Спускаюсь по лестнице. Ступени знаю наизусть, которая скрипит, которая нет. Обхожу седьмую, она самая громкая. Иду по коридору к чёрному ходу. Мимо комнаты Рэна.
Останавливаюсь у его двери. Слушаю. Дыхание ровное, глубокое. Спит. Наконец-то спит.
Открываю дверь на улицу медленно, по миллиметру. Петли смазаны, не скрипят. Госпожа Мори хорошо следит за домом.
Выхожу. Воздух холодный, влажный. Пахнет росой и дымом, кто-то из слуг уже проснулся, греет воду для утреннего чая.
Иду вдоль стены дома к сараю. Нахожу нужный сарай по памяти. Дверь неплотно закрыта. Заглядываю внутрь.
Кадзу спит на соломе в углу, свёрнулся калачиком, как ребёнок. Храпит тихо – не громко, но слышно.
— Кадзу, — зову тихо.
Не слышит. Продолжает храпеть.
— Кадзу! — громче.
Вздрагивает. Открывает мутные, невидящие глаза. Смотрит на меня секунд пять, не узнавая. Потом вскакивает резко, чуть не ударяется головой о низкую балку.
— Нана-сама?! — голос хриплый от сна, удивлённый. — Вы... это действительно вы?
— Да. Прости, что разбудила.
— Нет, нет! — он торопливо кланяется, потом спохватывается, что в одной набедренной повязке, хватает кимоно с крюка на стене, натягивает на себя. — Честь! Великая честь! Я... я рад! Очень рад вас снова видеть! Рад служить!
