Киваю.

Она тянется к монете. Берёт. Вертит в пальцах. Подносит к свече. Смотрит на просвет.

— Да, — бормочет она. — Это она. Монета клана Хара. Видела такие. Редкость. Большая редкость. Особенно сейчас, когда их всех... — замолкает.

Продолжает разглядывать монету. Тянусь, чтобы забрать. Она отдёргивает руку. Быстро. Прячет монету в кулак.

— Эта монета стоит дорого, — говорит она. — Очень дорого. Для коллекционеров. Для тех, кто знает историю.

— Отдайте, — требую. — Это моё.

— Твоё? — усмехается она. — А кто тебе дал право владеть такими вещами? Ты знаешь, сколько я потеряла из-за твоей Наны? Колодец пришлось закидывать. Землёй. Камнями. Подушками старыми. Вонь была неделю. Клиентов отпугивала. Убытки! Огромные убытки!

— Я не виновата...

— Виновата! — рявкает она. — Это ты должна была следить! Это из-за тебя всё случилось! Должна компенсацию заплатить!

Смотрю на её кулак с монетой. На жадные глаза. На золотые зубы в оскаленном рту.

Вздыхаю. Лезу в другой рукав. Там, в потайном кармане, – гребень. Черепаховый. С инкрустацией жемчугом. Подарок от Огуро. Самая дорогая вещь, что у меня есть.

Знала, что может понадобиться. Знала, что госпожа Мурасаки не упустит возможности вытрясти деньги.

Достаю. Кладу на стол.

— Вот, — говорю. — Компенсация. Черепаха настоящая. Жемчуг тоже. Стоит больше, чем ваш вонючий колодец.

Её глаза загораются. Трубка падает на стол, она даже не замечает. Хватает гребень. Подносит к свече. Рассматривает каждую жемчужину. Считает. Губы шевелятся беззвучно.

— Настоящая, — бормочет она. — Действительно настоящая. — Смотрит на меня. — Хорошая вещь. Очень хорошая.

— Так отдавайте монету, — протягиваю руку.

Она медлит. Секунду. Две. Пять.

Потом неохотно разжимает кулак. Монета падает на стол, глухой звук металла о дерево.

Хватаю. Быстро. Прячу обратно в рукав. Глубоко. Где не достанет.

Госпожа Мурасаки жадно, любовно гладит гребень.

— Хара, — говорит она, не отрывая взгляда от жемчужин. — Что ещё хочешь знать?

— Всё, — отвечаю. — Кто они были? Что с ними случилось? И почему монеты такие редкие?

Она откладывает гребень. Неохотно. Снова закуривает трубку.

— Это длинная история, — говорит. — И страшная. Ты уверена, что хочешь знать?

— Уверена.

— Тогда слушай...

Клан Хара

Клан Хара

— Хара, — затягивается она. Дым выходит кольцами. Три кольца. Четыре. — Клан старый. Очень старый. Богаче императора были, говорят. Сто тридцать поместий. Двести тысяч коку риса в год. Может, больше.

Откидывается на подушку. Трубка в зубах. Золото блестит.

— Огуро с ними соперничали. Десятилетиями. Сначала за земли в западных провинциях. Потом за право торговли с китайцами. Потом за что-то ещё. Всегда что-то. Дважды чуть до войны не дошло. Первый раз – из-за спорной границы. Второй – из-за оскорбления на приёме у даймё.

Считаю затяжки. Раз. Два. Семь.

— Но Император запретил, — продолжает она. — Прямой указ. «Кто поднимет меч на соседа – лишится головы». Ясно? Ясно. Мир продержался сорок лет. Сорок долгих лет они смотрели друг на друга через границу, скрипели зубами, но не трогали.

Ещё затяжка.

— А потом Хара решили взять не мечом, а хитростью. У них была девочка. Красивая. Очень красивая. Из боковой ветви рода. Обучили её всему – музыке, поэзии, искусству спальни. Три года обучали. Или пять? Долго. Потом ввели ко двору. Император увидел – влюбился. Сделал наложницей. Не главной, но близкой. Очень близкой.

Пепел падает на стол. Она смахивает его ладонью.

— План был простой. Девочка отравит императрицу. Медленно, чтобы похоже на болезнь. Император, в горе, возьмёт эту девочку главной женой. Хара получат прямой доступ к трону. Через двадцать лет, может, их человек станет императором. Хороший план. Почти сработал.

Смотрю на её лицо. На морщины. На усмешку.

— Но императрица оказалась не дурой, — говорит госпожа Мурасаки. — У неё были свои шпионы. Свои люди. Узнала всё. Рассказала мужу. Император... – пауза. Долгая. — Император разозлился. Очень разозлился. Знаешь, что он сделал?

Мотаю головой.

— Вызвал Огуро. Старого врага Хара. И сказал: «Одна ночь. С заката до рассвета. Делай что хочешь. Закон не действует». Понимаешь? Дал разрешение на резню. Официальное разрешение.

В животе холодеет.

— Огуро не медлили, — продолжает она. — Собрали всех самураев. Двести человек. Триста. Точно не знаю. Ночью ворвались в главное поместье Хара. Резали всех. Мужчин, женщин, детей. Даже слуг не пощадили. Говорят, кровь текла ручьями. Буквально. По ступеням, по дорожкам в саду.

Трубка погасла. Она снова закуривает.

— К рассвету от клана Хара ничего не осталось. Ну, почти ничего. Кто-то успел сбежать. Немного. Очень немного.

Молчание. Долгое.

— Монеты собрали, — говорит она. — Переплавили. Говорят, из серебра Хара сделали статую Будды для храма в Киото. Искупление, — Усмехается. — Но некоторые монеты всплывают. Редко. Очень редко. Как эта, у тебя.

Смотрит на мой рукав, где спрятана монета.

— Так что если у тебя есть монета Хара, — говорит она медленно, — значит, тот мужчина... он из тех, кто выжил. Или из тех, кто помог им выжить. Или просто нашёл в старом кладе. Кто знает?

Встаёт. Идёт к двери. Открывает.

— Иди, Мики. И не возвращайся. Ты притащила сюда беду один раз. Не надо второго.

Встаю. Разговор окончен. Гребень отдан. Информация получена. Пора уходить.

— Стой, — говорит госпожа Мурасаки.

Замираю у двери. Рука на раме сёдзи.

— Это из-за меня ты теперь ничем не нуждаешься, — продолжает она. — Я тебя Наной сделала. Гребня мало. Нужно ещё кое-что.

Оборачиваюсь медленно. Смотрю на её лицо. На золотые зубы. На жадные глаза.

— Я уже заплатила, — говорю ровно. — Гребень дорогой. Вы сами сказали.

— Гребень – за информацию, — парирует она. — А вот за то, что я рот держала все эти месяцы... за то, что не рассказала, как Нана Рэй на дне колодца лежит... за это надо отдельно заплатить.