Собирала память. Прямо как я.
Я храню монету от демона из борделя. Нана Рэй хранила цветочки и ленточки.
Обе собираем осколки жизни, пытаясь склеить из них что-то цельное.
Сёдзи раздвигаются. О-Цуру входит тихо, неуверенно.
— Нана-сама... госпожа Мори велела передать... мы уезжаем через день. Послезавтра утром.
Так быстро? Почему так быстро?
— Письмо от Огуро-сама пришло только что, — объясняет О-Цуру, видя мой взгляд. — Сказал — немедленно в Киото. Ваши вещи соберут и привезут потом. В дорогу возьмём только необходимое.
Через день. Послезавтра я покину этот чайный дом, этот город, эту странную, запутанную игру.
Но без ответов. Без перстня. Без понимания, что вообще происходит.
О-Цуру начинает собирать вещи. Достаёт дорожный сундук, укладывает кимоно, складывает аккуратно, перекладывает бумагой.
— О-Цуру, — говорю тихо. — Если найдёшь перстень... золотой, с драконом... верни мне, пожалуйста.
Она кивает серьёзно:
— Конечно, Нана-сама. Обязательно.
Но я понимаю — его нет. Не найдёт она ничего. Перстень исчез так же, как появился. По воле Огуро. Зачем дал — не знаю. Зачем забрал — тоже.
Сижу на полу среди бумажек Наны. Беру засушенную хризантему. Лепестки хрупкие, рассыпаются при прикосновении. Как жизнь. Как ложь. Как всё, на чём я строю своё существование.
Считаю лепестки. Раз, два, три, четыре...
Через день отправлюсь в Киото. В тот чайный дом, где всё началось. Где я украла жизнь мёртвой девушки.
Пять, шесть, семь...
А здесь, в Токио, останутся вопросы без ответов. Мёртвые ронины. Пропавшие перстни. Странные встречи в дешёвых заведениях.
Восемь, девять, десять...
И госпожа Мори с её торжествующей улыбкой. Она знает. Что-то знает. Но не скажет.
Никто не скажет.Лепестки кончаются. Хризантема превращается в горстку пыли на моей ладони.
Завтра последний день в Токио. Послезавтра — дорога.
А там... что там? Считаю до утра. До отъезда. До того момента, когда вся эта токийская глава закроется, но не кончится. Ничего никогда не кончается, просто переходит в следующую страницу.
Следующую ложь. Следующий подсчёт. Раз, два, три...
***
Уезжаем как воры. Или как те, кто бежит от чего-то невидимого, но неотвратимого. На лёгке — всего два сундука с необходимым. Остальное обещают прислать потом.
О-Цуру почти плачет. Вытирает глаза рукавом, стараясь скрыть, но я вижу. Она полюбила столицу — широкие улицы, новые здания со стеклянными окнами, европейские магазины, где продают духи и кружева. В Киото всё старое, традиционное, медленное. В Токио — жизнь бурлит, кипит, обещает перемены.
— А вот было бы хорошо, — бормочет она, укладывая последнее кимоно, — чтобы вы приглянулись принцу. Тогда бы остались. А может, он бы показал дворец... императорский дворец, представляете, Нана-сама? Там говорят...
— Замолчи, — обрываю я. Голос резче, чем хотела.
О-Цуру вздыхает. Закрывает сундук. Вытирает глаза снова.
И вот сейчас, когда всё готово, повозка у ворот, сундуки погружены, она почти плачет по-настоящему. Стоит, смотрит на чайный дом, будто прощается навсегда.
Может, так и есть. Может, мы действительно больше не вернёмся сюда.
Рэн с нами. Это хорошо. Безопаснее. На дорогах между Токио и Киото бывают бандиты — те, кто грабит путешественников, не спрашивая, кто они и куда едут. Рэн сидит снаружи, рядом с возницей. Меч за поясом, короткий нож на бедре. Спина прямая, взгляд настороженный.
Мы сидим втроем в просторном паланкине — я, О-Цуру, госпожа Мори. Тесно, душно, пахнет белилами и старым шёлком. Но терпимо.
Лошади двинулись. Качнулись. Почти тронулись.
— Остановитесь! Остановитесь! — крик извне, женский, задыхающийся.
Извозчик резко тормозит, что я ударяюсь плечом о стенку. О-Цуру вскрикивает.
Раздвигается занавеска. В проёме девушка в кимоно цвета увядшей сливы. Лицо красное, дышит часто. В руках свёрток, перевязанный шёлковым шнуром. Печать на шнуре — императорская хризантема.
— Для уважаемой Наны, — выдыхает она, протягивая свёрток. — От его высочества принца Ясухито. Срочно. Передать лично в руки.
Принц. Тот самый, перед которым я упала в поклоне, рассмеялась истерически, сломалась. Тот, кто убежал, как от прокажённой.
Беру свёрток. Тяжёлый. Разворачиваю шёлк. Ломаю печать. Разворачиваю. Иероглифы ровные, изящные, написаны тонкой кистью:
"Достопочтенной Нана Рэй.
Прошу простить мою поспешность во время нашей последней встречи. Я вёл себя недостойно. Хочу исправить впечатление о себе.
Приглашаю вас на празднование Нового года в императорский дворец. Февраль, первая неделя. Детали сообщу позже.
Буду ждать вашего согласия.
С уважением,
Принц Ясухито."
Перечитываю. Раз. Два. Три раза. Слова не меняются.
Императорский дворец. Празднование Нового года. Принц приглашает меня. После того истерического представления.
Служанка ждёт, переминается с ноги на ногу.
— Что передать его высочеству? — спрашивает робко.
Складываю письмо обратно. Смотрю на неё спокойно, хотя внутри всё кипит.
— Передай, что я напишу ответ, когда доберусь до Киото. Благодарю его высочество за приглашение.
Служанка кланяется низко, почти до земли. Убегает, поднимая пыль.
Занавеска закрывается. Трогаемся. Качка мерная, убаюкивающая.
Госпожа Мори сидит напротив. Смотрит на письмо в моих руках. В глазах любопытство, жадное, почти хищное. Молчу. Держу письмо на коленях.
Она не выдерживает. Тянется. Выхватывает письмо из моих рук — быстро, грубо, без притворной вежливости.
Читает. Глаза бегают по строчкам. Вижу удивление — брови ползут вверх. Потом огорчение — губы поджимаются. Потом что-то ещё — расчёт? облегчение?
— Императорский дворец, — говорит она медленно, возвращая письмо. — Празднование Нового года. Принц... хочет исправить впечатление.
— Да, — коротко отвечаю.
Она смотрит на меня долго. Изучает лицо, будто видит впервые.
— Что, госпожа Мори? — спрашиваю, и в голосе яд. — Теперь снова станете любезной? Теперь снова будете бояться, что я что-нибудь выкину и господин Огуро вам не простит это? Теперь я снова вам нужна?
