Но жара становится невыносимой. Встаю. Неохотно.
— Иду в комнату, — говорю Рэну.
Он кивает. Продолжает есть.
Иду через сад, по коридору. В комнате прохладно, полумрак. Сажусь у окна. Открываю шкатулку — ту, где храню личные вещи. Гребень от Огуро на месте. Тянусь к перстню.
Нет перстня.
Роюсь в шкатулке. Вынимаю всё — гребень, две шпильки, платок. Переворачиваю шкатулку. Вытряхиваю на пол.
Перстень исчез.
Золотой перстень с драконом и иероглифом "удача". Тот самый, что Огуро надел мне на палец. Тот самый, что я носила в "Красный фонарь". Пропал.
Сердце бьётся быстрее. Кто мог взять? О-Цуру? Нет, она не крадёт. Госпожа Мори? Зачем ей? Рэн? Абсурд.
Или...
Или Огуро забрал сам. Или велел забрать. Но зачем? Это был подарок. Награда.
Или метка? Которую теперь сняли, потому что задание выполнено? Сижу на полу среди рассыпанных вещей. Считаю вдохи. Раз, два, три...
Перстень пропал. Что происходит? Почему Огуро играет со мной в эти игры?
И главное — кто была настоящая Нана Рэй? Почему её лицо заставило самурая упасть в поклоне? Или моё?
Закрываю шкатулку. Пустую. Как и я. Ложусь на футон. Смотрю в потолок. Сорок одна трещина смотрит в ответ.
Вечером, когда О-Цуру приходит помочь мне раздеться, я спрашиваю. Стараюсь говорить спокойно:
— О-Цуру, ты не видела мой перстень? Золотой, с драконом?
Она моргает, останавливается с расчёской в руках.
— Перстень, госпожа? Нет, не видела. А где вы его оставили?
— В шкатулке. Где всегда.
Она качает головой, и я вижу — она не врёт. О-Цуру не умеет врать. Когда врёт, краснеет, начинает заикаться, трясутся руки. Сейчас она просто растеряна, искренне не понимает.
— Может, упал? Я помогу поискать...
— Не надо, — обрываю я. — Спасибо.
Жду, пока она уйдёт. Накидываю простое кимоно. Волосы распущены.
Иду искать Рэна.
Нахожу его в саду, как всегда. Сидит под деревом, точит короткий нож. Движения методичные — раз, два, три, четыре взмаха точильным камнем, проверяет остроту большим пальцем, снова точит со скрежетом, от которого ноют зубы.
Это песня ожидания. Нож, который не режет, — это просто украшение, дорогая безделушка для пояса. А его нож не украшение. Он точит его, чтобы чувствовать потенциал насилия, скрытый в металле. Чтобы знать: если мир рухнет в следующую секунду, у него будет чем встретить этот крах.
— Рэн, — говорю, останавливаясь рядом. — Мой перстень пропал. Тот, что Огуро-сама подарил.
Он не поднимает головы. Продолжает точить.
— Не видел, — говорит коротко.
— Ты уверен?
Теперь поднимает взгляд. Зелёные глаза спокойные, холодные.
— Я не беру чужие вещи. И не знаю, где ваш перстень.
Правда. Рэн не врёт. Никогда. Если он говорит, что не знает — значит, не знает. Или не скажет, даже если его пытать.
Иду к госпоже Мори.
Она сидит у низкого столика, пишет что-то кистью на рисовой бумаге. Иероглифы ровные, красивые — годы практики каллиграфии.
— Госпожа Мори, — говорю с порога.
Она не поднимает головы.
— Да, Нана?
— Мой перстень пропал. Золотой, с драконом. Тот, что Огуро-сама подарил.
Она откладывает кисть. Поднимает взгляд.
— Какой перстень? О чём вы?
Кровь стучит в висках.
— Перстень, который Огуро-сама надел мне на палец. При вас. Помните? Когда пришёл с подарками после министра.
Она наклоняет голову, будто вспоминает. Потом качает головой.
— Не помню такого. Может, приснилось? Ты в последнее время... неспокойна.
Лжёт. Она помнит. Я вижу — в уголках глаз, в лёгком напряжении челюсти. И улыбка. Тонкая, едва заметная, торжествующая.
Специально. Она специально врёт мне в лицо.
— Верни перстень, — говорю тихо, но злость закипает внутри, поднимается к горлу.
Госпожа Мори встаёт. Медленно, величественно. Смотрит сверху вниз — она выше меня на полголовы.
— Нана, если не успокоишься, мне придётся позвать доктора. Понимаешь, что это значит? Сумасшедшая таю никому не нужна. А ты... — пауза, многозначительная, — ... ты уже была неуравновешенной. После истории с принцем. Один неверный шаг — и твоя репутация погибнет окончательно.
Угроза. Открытая, наглая.
Хочу вцепиться ей в волосы. Сорвать эту идеальность, выдрать пряди из её прически, разбить фарфоровую маску спокойствия. Руки сжимаются в кулаки. Делаю шаг вперёд.
Она не двигается. Смотрит спокойно, почти с любопытством.
Я замираю. Разворачиваюсь. Вместо её волос хватаю край столика. Переворачиваю.
Всё летит. Тушечница, кисти, бумага, чайник, чашки — рассыпается, разбивается, окрашивает пол чёрными кляксами туши и зелёными лужами чая. Грохот оглушительный в ночной тишине.
Госпожа Мори не вскрикивает. Только отступает на шаг, чтобы не испачкать кимоно.
Я ухожу. Хлопаю сёдзи так, что рама дрожит.
В своей комнате сажусь на пол. Дышу часто, неровно. Считаю вдохи, пытаюсь успокоиться. Раз, два, три... Не помогает.
Перстень украли. Или забрали. Госпожа Мори знает, но не скажет. И я ничего не могу сделать. Ничего.
Начинаю искать. Сама не знаю что. Доказательство? Ответ? Что-то, что объяснит всё происходящее?
Рою шкаф. Достаю кимоно, оби, шкатулки. Под ними — ещё одна коробка. Деревянная, потёртая, без украшений. Открываю.
Внутри — бумажки. Много бумажек. Сухие цветочки — хризантема, сакура, глициния. Ленточки — красная, синяя, жёлтая, все выцветшие. Обрывки газет — статья о театре Но, объявление о каком-то празднике, реклама лавки тканей. Гравюра — дешёвая, стёртая по краям, изображает гору Фудзи на закате.
Что это? Зачем хранить весь этот мусор?
Переворачиваю бумажки. На одной — надпись выцветшими чернилами: "Весна, четырнадцатый год Мэйдзи. Первая сакура." На другой: "Лента из волос Йошихары." На третьей ничего не написано, но цветок засушен аккуратно, лепестки целые.
