Разворачиваюсь. Иду к двери босиком – таби где-то потерялись.

В коридоре, прислонившись к деревянной колонне, стоит Рэн. Мой вечный страж. Мой тюремщик. Смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. В серо-зелёных глазах читается всё и ничего одновременно.

Не говоря ни слова, прохожу мимо него. Иду в свою комнату, босая, в одном нагадзюбане, с распущенными волосами. Как привидение. Как безумная.

Слышу за спиной тихие шаги. Он идёт следом.

Не оборачиваюсь.

Пусть идёт.

Пусть видит, во что я превратилась.

Нана вернулась

Нана вернулась

"Нана вернулась" — шептались слуги между собой, пряча взгляды за рукавами.

Какая Нана? Настоящая? Мёртвая, что лежит на дне заброшенного колодца с водорослями в волосах?

Или та третья, что всегда пряталась под маской Наны Рэй, как краб-отшельник в чужой раковине?

После визита принца Ясухито всё в доме изменилось. Тихо. Незаметно для постороннего глаза. Как трещина в оштукатуренной стене – сначала тонкий волосок, едва различимый. Потом шире, глубже.

Слуги стали двигаться иначе. Ходят по деревянным коридорам крадучись.

Разговаривают только шёпотом. Отводят глаза в пол, когда я прохожу мимо. Будто боятся встретиться взглядом с призраком или безумной.

Вдруг я снова сломаюсь на их глазах?

Вдруг упаду в истерике прямо здесь, на татами?

Вдруг закричу так, что соседи услышат позор?

О-Цуру нервничает постоянно. Руки дрожат мелкой дрожью, когда она укладывает мои волосы в традиционную шимада. Роняет серебряные шпильки – по три, по четыре в день. Раньше не роняла ни одной за месяц. Была ловкой, точной.

Госпожа Мори превратилась в каменное изваяние. Ходит с лицом, высеченным из гранита. Губы сжаты так плотно, что побелели по краям. Смотрит на меня оценивающе, настороженно, с постоянной готовностью.

Только Рэну всё равно. Абсолютно. Стоит в саду у карликовой сосны, точит свой длинный меч вакидзаси на мокром камне.

Или сидит у открытого окна, смотрит в пустоту сада, медитирует или просто отсутствует. Когда я прохожу мимо – кивает. Один раз. Вежливо. Отстранённо. Без эмоций. Как всегда, как всю жизнь.

Ему совершенно плевать, сломалась я окончательно или нет. И наверное, именно поэтому рядом с ним единственное место, где спокойно.

Госпожа Мори дважды отправляла О-Цуру с официальными письмами к принцу. Извинения, старательно написанные каллиграфическим почерком мастера с чернильного рынка на дорогой бумаге. "Нижайше прошу прощения за крайне неподобающее поведение моей подопечной... внезапное временное недомогание от волнения... выражаю глубочайшее сожаление..."

Оба раза О-Цуру возвращалась с пустыми руками и красными от слёз глазами:

— Его высочества не было во дворце. Письмо приняли у ворот. Но слуга сказал... — она замолкала, не договаривая. Не нужно было продолжать. Все и так понимали: письма даже не откроют. Сожгут нераспечатанными или просто выбросят в мусорную корзину. Принцу императорской крови плевать на жалкие извинения истеричной провинциальной таю.

Потом госпожа Мори исчезла на пол дня. Уехала рано утром на рикше, вернулась только к обеду – лицо чуть мягче обычного, плечи опущены, расслаблены.

— Она звонила Огуро-сама, — прошептала О-Цуру, думая, что я не слышу из соседней комнаты. — Из чайного дома "Пьяная луна", там есть телефонный аппарат западный. Принц хранит молчание. Публичного скандала не будет – слава богам. Но... нам нужно уезжать. Обратно в Киото. На неопределённое время. Пусть токийская память постепенно забудется, сотрётся.

Киото. Вернуться туда, откуда приехали с такими надеждами. Переждать бурю. Пока столичная память не сотрётся.

Логично. Разумно. Безопасно.

Но одновременно смешно до истерики. Бежим от принца, как мелкие воришки от императорской стражи.

А ведь я и есть воровка по сути. Украла целую чужую жизнь у мёртвой. Украла бесценную вазу из дома богатого коллекционера. Украла время, деньги, надежды Огуро.

После этого осознания началось самое забавное.

Стали прятать от меня определённые вещи. Сначала не заметила пропажи.

Потом поняла закономерность: костяной нож для вскрытия писем бесследно исчез с письменного стола.

Маленькие ножницы для рукоделия из лакированной шкатулки тоже испарились.

Острая бритва, которой я подправляла форму бровей перед зеркалом пропала без объяснений.

Все острые предметы. Тихо, незаметно убрали из моего доступа.

Думают, я перережу себе горло? Вскрою вены на запястьях?

Смешно до слёз. Если бы действительно хотела умереть – сделала бы это давным-давно.

В борделе было тысячи удобных способов уйти из этого мира. Яды, верёвки, крутые лестницы, глубокие колодцы. Но я выжила. Выцарапала себе место под солнцем.

Значит, жить хочу.

Даже сейчас.

О-Цуру начала постоянно вздрагивать от моих движений. Стоит мне резко повернуть голову – она отшатывается, прижимая руки к груди.

Протягиваю руку за веером на столе – она бледнеет мгновенно, будто думает: сейчас ударю её по лицу этим веером.

Чего они все ждут на самом деле? Что Нана окончательно обезумеет? Что я начну бросаться на людей с ножом?

Забавно осознавать их страх. Даже приятно – в извращённом, больном смысле.

Я начала сознательно играть с их нервами. Иногда. Когда скучно. Для развлечения и ощущения хоть какой-то власти.

Сижу за низким столиком, неторопливо пью горячий зелёный чай. Госпожа Мори бесшумно входит в комнату с каким-то вопросом.

Я резко, без предупреждения оборачиваюсь к ней – она вздрагивает всем телом, роняет свиток. Я медленно улыбаюсь. Растягиваю губы максимально широко, показывая все зубы.

— Что-то хотели спросить, уважаемая госпожа Мори?

Она заметно бледнеет, отступает на шаг:

— Нет... ничего важного...

Разворачивается и уходит быстрым шагом, почти бегом.

Я смеюсь после её ухода. Тихо, прикрывая рот, чтобы никто не услышал.

Или иду медленно по деревянному коридору. О-Цуру несёт лакированный поднос с чайным сервизом, фарфоровые чашки дребезжат.