Я резко поднимаю руку вверх – она испуганно вскрикивает, роняет тяжёлый поднос. Чашки падают на татами, разбиваются на мелкие осколки с музыкальным звоном. Зелёный чай растекается тёмным пятном.

— Ах, извини, пожалуйста, — говорю я максимально невинным тоном. — Просто хотела поправить выбившуюся прядь волос.

Она молча опускается на колени, дрожащими руками начинает собирать осколки фарфора.

Забавно ли мне это? Да, признаю честно. Жестоко ли? Тоже да, бесспорно.

Но после унизительного визита принца, после публичного срыва, после болезненного понимания, что я навсегда останусь Мики из борделя, даже нацепив на себя дорогую шкуру Наны – отчаянно хочется хоть немного власти. Хоть над кем-то. Хоть в чём-то.

Вдруг настоящую Нану Рэй это тоже забавляло когда-то? Откуда мне знать её истинную натуру? Может быть, она тоже всю жизнь играла роль изысканный таю.

Может, под идеальной маской куртизанки пряталась совершенно другая личность – испуганная деревенская девочка, злая на весь несправедливый мир, сломанная обстоятельствами.

Может, мы с покойной Наной похожи намного больше, чем я думала изначально.

Может быть, именно поэтому её украденная жизнь подошла мне так легко, так естественно. Как кожаная перчатка. Чужая изначально, но идеально по размеру руки.

Вечером сижу в затенённом саду на деревянной скамье. Рэн на другом конце двора чинит сломанную бамбуковую ограду. Я долго смотрю на его спину, потом спрашиваю:

— Ты не боишься меня? Совсем?

— Чего конкретно? — не оборачивается, продолжает привязывать бамбуковые жерди пеньковой верёвкой.

— Что я окончательно сойду с ума. Потеряю остатки разума.

Он останавливает работу, медленно поднимает взгляд. Серо-зелёные глаза абсолютно спокойные, как поверхность горного озера:

— Нет, не боюсь.

— Почему такая уверенность?

— Потому что по-настоящему сумасшедшие люди никогда не задают вопрос, сойдут ли они с ума. Они просто молча сходят, не замечая процесса.

Логично. Странно, но внутренне логично.

— А если я стану опасной? Для окружающих? Для тебя?

— Тогда я вас остановлю силой.

— Убьёшь, если понадобится?

— Да. Если не будет другого выхода.

Честность резкая, как удар бамбуковой палкой по лицу. Но странным образом от него эта жестокая правда не обижает, не ранит.

— Спасибо тебе, — говорю искренне.

— За что именно?

— За то, что не прячешь от меня ножи и бритвы. За доверие.

Он усмехается – редчайшее явление. Уголок губ чуть приподнимается:

— Если вы действительно захотите уйти из жизни, найдёте способ осуществить задуманное. С ножом в руке или без него. Нет смысла прятать инструменты.

Да. Абсолютно верно. Нет смысла.

Ночью лежу на футоне, смотрю в потемневший потолок. Считаю едва различимые трещины в побелке – сорок одна, как и вчера. Ничего не изменилось в физическом мире.

"Нана вернулась" — продолжают шептать перепуганные слуги за стенами.

Только какая именно Нана?

Мёртвая, поднявшаяся со дна колодца с тиной в волосах?

Живая, уехавшая из Киото с надеждами?

Или Мики, отчаянно притворяющаяся обеими одновременно?

Не знаю точного ответа. Может, уже не важно.

А пока засыпаю, улыбаясь в темноту.

Завтра обязательно снова хорошенько попугаю госпожу Мори.

Для ежедневной практики.

Для маленького удовольствия.

Для того, чтобы чувствовать и помнить: я всё ещё жива.

Значит, ещё не всё окончательно потеряно в этой украденной жизни.

Удача

Удача

Второе свидание с министром Сато Кэндзи — ровно через пять дней после катастрофы с принцем Ясухито.

На втором свидании по традиции можно разговаривать свободно. Слава всем восьми миллионам богов, не нужно десять мучительных минут сидеть неподвижно.

Можно говорить, задавать вопросы, смеяться за веером, очаровывать собеседника. Проще. Намного, несравнимо проще первой встречи.

Если только я не выдам себя и свое бордельное прошлое посреди беседы.

Утро начинается задолго до рассвета. Меня будят, когда небо ещё чёрное, только на востоке едва проступает серая полоска — О-Цуру входит бесшумно, как храмовая мышь. Ставит лакированный поднос с дымящимся зеленым чаем на низкий столик. Голос дрожит мелкой дрожью:

— Нана-сама... уже пора... нужно начинать готовиться...

Встаю с футона, сбрасываю тонкое одеяло. Она вздрагивает от резкости движения, будто ожидала, что я схвачу фарфоровую чашку и брошу ей в лицо.

Не бросаю. Беру чашку двумя руками, пью молча маленькими глотками горький, обжигающие чай.

Затем начинается многочасовой ритуал превращения.

Сначала ванна офуро в отдельной комнате. Деревянная бочка, наполненная водой такой горячей, что кожа краснеет мгновенно. По поверхности плавают розовые лепестки сакуры, для нежного аромата и смягчения кожи.

О-Цуру моет мои длинные волосы осторожно, почти боязливо. Раньше тёрла энергично, массировала кожу головы сильными пальцами. Теперь прикасается, как к хрустальной вазе династии Мин — той самой украденной.

— Можно сильнее, — говорю спокойно. — Обещаю — не сломаюсь от мытья головы.

Она не отвечает ни слова. Продолжает мыть осторожно, будто не слышала.

После долгой ванны — ароматические масла для всего тела. О-Цуру втирает их круговыми массажными движениями тёплое камелиевое масло цубаки для тела, лёгкое миндальное для лица и шеи. Кожа начинает блестеть влажным блеском, источает сладковатый цветочный аромат. Запах дорогой куртизанки.

Потом самое сложное — причёска. Целых два часа кропотливой работы. Волосы тщательно высушивают шёлковыми полотенцами, потом расчёсывают деревянным гребнем из самшита — ровно двести медленных движений, как предписывает традиция. Я считала все.

Укладывают в сложнейшую конструкцию. Ровно двенадцать серебряных шпилек канзаси вкалывают одну за другой. Неприлично дорогие и тяжёлые — каждая весит граммов тридцать. Голова под их тяжестью постоянно тянет вниз, мышцы шеи напрягаются.

О-Цуру работает в абсолютном молчании. Только один раз тихо шепчет, вкалывая особенно туго сидящую шпильку: