Зачем он придёт?
Посмеяться надо мной?
Унизить за отказ?
А вдруг разузнал – что я не Нана?
Вдруг знает про вазу?
Вдруг Ямада хватился, понял, рассказал принцу?
Вдруг, вдруг, вдруг...
— Быстро! — Госпожа Мори тащит меня в комнату. — Готовиться! Сейчас же!
Начинается подготовка. Снова. Но другая – напряжённее, тише. Служанки работают молча, руки дрожат. О-Цуру роняет шпильку, подбирает, бледнея – плохой знак.
— Принц, — шепчет. — Настоящий принц... Если он выберет вас... вы станете... почти императрицей...
— Почти шлюхой императорской семьи, — поправляю.
Она вздрагивает. Продолжает молча укладывать волосы.
Макияж наносят иначе. Белил меньше – «принц не любит кукольные лица». Румян чуть больше – «молодость подчеркнуть». Губы не алые, а розовые – «естественность».
Кимоно выбирают час. Перебирают двадцать вариантов. Останавливаются на бледно-золотом с белыми журавлями. Императорские цвета, но приглушённые. «Уважение без дерзости», объясняет госпожа Мори.
Украшений больше обычного. Жемчужные шпильки семь штук. Золотая цепочка с нефритом. Серьги из горного хрусталя.
Одевают молча. Никто не болтает. Даже О-Цуру закусила губу.
— Идите, — говорит госпожа Мори. — Он скоро будет.
Иду по коридору. Пятнадцать слоёв кимоно шуршат. Украшения позвякивают. Сердце бьётся. Считаю удары: сто сорок, сто пятьдесят, сто шестьдесят...
— Я не готова, — говорю вслух. Никому конкретно. Просто в пустоту.
Никто не отвечает. Госпожа Мори подталкивает в спину:
— Никто никогда не готов к принцам. Идите.
Меня почти запихивают в гостиную. Сажают на подушку. Поправляют складки кимоно. Расправляют рукава. Проверяют причёску последний раз.
— Не дышите глубоко. Не моргайте часто. Не улыбайтесь, если он не улыбнётся первым. И главное – не дёргайтесь. Вы – статуя. Прекрасная, недостижимая статуя.
Выходят. Сёдзи закрываются.
Тишина. Считаю секунды. Двести сорок.
Потом за дверью шаги. Любезный, почти подобострастный голос госпожи Мори:
— Ваше высочество, какая честь! Прошу, прошу... Нана Рэй ждёт...
Сёдзи раздвигаются.
Входит принц Ясухито.
Молодой. Красивый. Надменный. Военная форма расшита золотом. Волосы зачёсаны назад, блестят от помады. Глаза тёмные, острые. Рот тонкий, капризный рот избалованного ребёнка в теле взрослого мужчины.
Императорская кровь.
Вдруг! Все наставления госпожи Мори, все репетиции, вся Нана Рэй – испаряются. Остаётся Мики. Девчонка из борделя.
Падаю. Не изящно, как таю. Грубо, как девка. Лбом в татами – больно, искры в глазах. Прическа заваливается вперёд, волосы падают на лицо. Шпильки сыплются – одна, две, три... считаю звон: тинь, тинь, тинь... Жемчуг катится по полу.
Привычка. Старая, въевшаяся в тело. Упасть перед господином. Лицом в пол. Показать покорность. привычка не Наны – Мики.
Принц замирает. Молчит. Я чувствую его недоумённый, почти оскорблённый взгляд. Таю не падают так. Таю кланяются минимально. А я... я распласталась как последняя девка.
Поднимаю голову. Волосы липнут к щекам. Белила размазались. Встаю неуклюже. Рукава кимоно путаются, почти падаю снова.
Стою. Качаюсь. И вдруг... смешно. Истерически, ужасно смешно.
Смеюсь. Сначала тихо – хи-хи-хи. Потом громче. Потом не могу остановиться. Плечи трясутся, живот болит, слёзы текут – смешиваются с белилами, капают на кимоно грязными пятнами.
А ведь он мог выбрать меня. Принц императорской крови. Мог выбрать девчонку из грязного борделя. Ту, которую лапал за грудь продавец рыбы за пять монет. Ту, что мыла полы и стирала простыни с пятнами после клиентов. Ту, что собственная мать продала за мешок риса. Ту, что украла жизнь мёртвой женщины и думала – сойдёт.
Мог выбрать. Если бы я не сломалась. Если бы осталась Наной хотя бы десять минут.
Но нет. Я упала. Как шлюха. Потому что я и есть шлюха.
Смеюсь и плачу одновременно.
Принц смотрит. Лицо каменное.
Он резко разворачивается. Шаги быстрые, почти бегом. Сёдзи распахиваются, хлопают о стену.
Госпожа Мори пытается что-то спросить. Но принц уже убежал.
Шаги удаляются. Исчезают.
Тишина.
Я всё ещё смеюсь. Или плачу. Не разобрать. Сползаю на пол. Сажусь прямо на рассыпанные шпильки – больно, но плевать.
Влетает госпожа Мори. Лицо белое, губы трясутся:
— Что ты наделала?! Принц! Императорской крови! Ты... ты... — не может сказать нормально, задыхается от гнева.
За её спиной появляется О-Цуру. Полное круглое лицо залито слезами, глаза опухли, ревёт навзрыд:
— Нана-сама… зачем вы… мы так старались… всё было так прекрасно…
Смотрю на них. Смеюсь тише. Слёзы высыхают, оставляя грязные дорожки на лице.
Встаю. Сдираю оставшиеся шпильки. Волосы падают черной волной. Расстёгиваю верхний слой кимоно, второй, третий. Ткани сползают, шуршат. Скидываю все пятнадцать слоёв, остаюсь в нагадзюбане.
— Что ты делаешь?! — кричит госпожа Мори.
— Раздеваюсь. Снимаю Нану. Мне в ней тесно.
— Прекрати этот спектакль! — губы сжаты, как у рыбы. Она хватает меня за плечи, сильно трясёт, вбивает ногти через тонкую ткань.
— Я не Нана, — выдыхаю ей в лицо. — Я – Мики из дешёвого борделя.
Шлёп. Пощёчина. Щека взрывается болью. Вторая пощёчина по правой щеке. Звон в ушах. Привкус крови во рту.
Но странное дело – боль отрезвляет. Прочищает голову. Возвращает в тело.
Госпожа Мори дышит тяжело, грудь вздымается под тёмным кимоно:
— Слушай меня внимательно, — говорит она медленно, отчеканивая каждое слово. — Мы напишем письмо его высочеству. Просить прощения. Объясним, что ты слишком разволновалась от чести встречи. Что это была временная слабость. Огуро-сама будет очень, очень недоволен этим происшествием. Но мы постараемся исправить…
Молчу. Смотрю в пол. Считаю переплетения соломы в татами. Тридцать два вертикальных стебля на один горизонтальный.
О-Цуру опускается на колени, продолжая реветь, начинает собирать разбросанные шпильки. Потом аккуратно складывает кимоно, бережно разглаживая каждую складку.
