Дышу медленно. Не дёргаюсь. Не моргаю лишний раз. Не сглатываю, чтобы не дернулся кадык.
Он смотрит неотрывно: начинает с лица: лоб, потом брови, потом глаза. Задерживается на глазах, они всегда выдают возраст, опыт или покорность. Его взгляд ползёт по лицу дальше: нос, губы, подбородок, ключицы, плечи – насколько видно через многослойное кимоно. Спускается к рукам. Останавливается на пальцах.
Молчу. Смотрю ответно, изучаю. Лицо у него сильное, современное и устаревшее одновременно. Широкие поры, в носу белые, жёсткие волоски. Морщины расходятся веером от узких глаз – либо часто щурится, либо просто привык к солнцу больше, чем к татами и лампам.
Губы ниточкой, плотно сжаты. Такими губами приказывают, а не признаются в чувствах.
Не могу. Не могу так сидеть и смотреть на этого… старика. Министра. Покупателя.
Закрываю глаза на мгновение. И представляю другое лицо.
Куроки. Тот мужчина из игорного дома. Красивый, опасный, похожий на демона из театра Но. Острые скулы, тёмные глаза с золотыми искрами, улыбка хищная. Ему бы я улыбалась. Для него сидела бы так – неподвижно, молча.
И это было бы… интересно. Захватывающе. Как балансировать на краю черепичной крыши во время тайфуна, когда ветер готов швырнуть вниз.
Открываю глаза. Снова старик. Загорелая лысина с пигментными пятнами. Европейские ботинки. Реальность.
Да. Буду представлять Куроки. Наложу его лицо на это.
Смотрю снова. Теперь легче. Вижу не министра – вижу демона. Не старика с отвисшей кожей, а мужчину, от одного взгляда которого внизу живота что-то сжалось в ту первую ночь, когда он сидел с Наной и пил сакэ, не поднимая на меня глаз.
Две минуты. Три. Пять.
Министр вдруг наклоняет голову. Изучает мой профиль, форму уха, мочку – у девушек в борделе любили щекотать за эти места.
Я держу позу, не поворачиваю лицо навстречу. Можно представить в голове, что Куроки тоже наклоняет голову. Усмехается той своей кривой улыбкой. “Интересная игрушка”, – думает он. Или: “Хорошо обученная”. Или ничего не думает.
Семь минут. Восемь. Благовония в углу комнаты почти догорели.
Хочется вскочить и убежать. Хочется закричать, разбить эту тишину, как разбивают фарфоровую тарелку об пол. Хочется хоть что-то сказать, любые слова, даже глупые, даже пошлые. Разрушить эту пытку молчанием и взглядами.
Но таю не срывается. Таю держится. Таю даже умирает красиво.
Министр кивает. Встаёт. Кланяется глубже, чем при входе. Это знак сделки. Знак удовлетворённости.
Я отвечаю поклоном. Он выходит. Сёдзи закрываются.
Густая, насыщенная тишина.
Выдыхаю весь воздух, что задерживала. Всё тело ходит ходуном, руки прижимаю к груди, чтобы унять дрожь. Спина ноет как после нескольких часов под тяжёлой ношей, как после того, как носила воду из колодца в борделе. Глаза слезятся, моргаю часто от напряжения.
Я выжата. До костей, до кончиков ногтей.
Медленно встаю – ноги ватные. В коридоре пахнет нагретыми татами и горячим саке, что разлили на столах для гостей.
Дохожу до своей комнаты, падаю на футон, который только что расправляла О-Цуру. Смотрю в потолок. Закрываю глаза. В голове пульсирует одна мысль: “Кончилось. Кончилось. Кончилось.”
Стук по раме. Входит О-Цуру – лицо округлое, сияющее, глаза узко прищурены от радости.
— Госпожа! Министр доволен! Очень доволен! — щебечет она, как весенний скворец. — Он велел передать – следующее свидание через неделю. Официальное. С подарками и сакэ!
Свидание. Омиаи. Значит, прошла проверку. Товар одобрен, печать поставлена.
— Это радует, — выдавливаю улыбку, вытягивая губы по всем правилам.
— Министр Сато! Если станете его любовницей – Огуро-сама будет гордиться! Вы будете на вершине!
— Я буду на вершине… его постели, — обрываю, иронично.
О-Цуру краснеет, запинается, бормочет что-то про счастье и катастрофу одновременно.
— Но… разве этого не хотели? Успеха… положения…
Чего же я хотела? Я ведь сама не знаю. Хотела не умереть среди грязного белья в борделе. Не умерла. Хотела не быть Мики. Не стала. Хотела красивую жизнь – вот, результат: старый министр с загорелой лысиной и хрустящими европейскими ботинками.
— Оставь меня, — прошу тихо.
— Но…
— Оставь, пожалуйста.
Она уходит, пряча обиду.
Я остаюсь на футоне. Считаю трещины на потолке. Сорок одна. Как вчера. Но кое-что изменилось: теперь у меня есть покупатель.
Министр шестидесяти лет. Лысый. В европейских ботинках, скользящих по татами.
Через неделю он вернётся.
Закрываю глаза. Пытаюсь нарисовать внутри лицо Куроки, демона с золотыми искрами в глазах. Или Рена.
Но не получается. Реальность податлива, пока не прикасаешься к ней по-настоящему.
Утро начинается с пожара. Не настоящего, но похоже.
Меня не будят. Милость редкая. Сплю до полудня – глубоко, без снов. Просыпаюсь от тишины. Странная тишина, слишком плотная, настороженная. Как перед грозой.
Выхожу в коридор. И попадаю в ураган.
Служанки носятся как ошпаренные. О-Цуру тащит охапку новых тканей. Садовник бежит с карликовой сосной в горшке – для токономы, видимо. Повар вопит на кухне: "Не те креветки! Нужны тигровые! Живые!"
Госпожа Мори стоит посреди двора. Выкрикивает команды:
— Татами очистить! Все! Особенно в коридоре! Пыли ни пылинки! Лампы масляные убрать – только свечи! Белые! Дорогие! Цветы – только императорские хризантемы! Жёлтые – символ трона!
Министр Сато что ли приехал раньше? Но нет, для министра столько шума не было.
Подхожу:
— Что случилось?
Госпожа Мори оборачивается. Лицо красное, глаза лихорадочно блестят:
— Принц Ясухито! Сегодня! Через шесть часов! Сёкай!
Мир качается. Принц? Тот самый из поместья Ямады? Которому я отказала?
— Но я... я же отказала ему...
— Именно поэтому! — Госпожа Мори хватает меня за плечи. — Вы первая женщина, что отказала! Заинтригован! Хочет посмотреть, кто такая дерзкая!
Суета заражает. В голове мечутся мысли:
