Расстилает свой футон. Аккуратно, углы ровные. Потом выпрямляется:
— Я выйду. Вам нужно переодеться ко сну. Полчаса достаточно?
О-Цуру кивает, благодарная. Рэн выходит, бесшумно задвигая сёдзи.
— Хороший мальчик, — бормочет О-Цуру, развязывая оби. — Воспитанный. Красивый. Даже жаль…
Дальше не говорит, но понимаю.
Раздеваемся. О-Цуру аккуратно складывает дорожные кимоно. Я просто бросаю в угол – устала притворяться аккуратной. Натягиваю легкую ночную юкату. О-Цуру уже под одеялом, засыпает на ходу.
— Может позвать Рэна обратно? — спрашиваю.
— Мм? А, да... — бормочет и проваливается в сон. Снотворное в утреннем чае все еще действует.
Открываю сёдзи. Рэн сидит в коридоре, спиной к стене. Глаза закрыты, но знаю – не спит.
— Можешь войти.
Встает плавно, как кошка. Входит, задвигает дверь. Начинает расстилать свой футон – спокойно, методично. Снимает верхнее кимоно, складывает. Остается в нижнем, темно-синем. Ложится на спину, руки вдоль тела. Закрывает глаза.
— Спокойной ночи, госпожа.
Лежу на своем футоне. Не могу уснуть. Считаю балки потолка – восемь продольных, двенадцать поперечных.
Мозг не хочет успокаиваться. Начинаю считать черепицы на крыше – воображаемые. Если каждая тридцать на двадцать сантиметров, а площадь крыши...
— Проверю лошадей, — внезапно говорит Рэн. Встает, накидывает верхнее кимоно. — И обойду постояльцев. На всякий случай.
— В такую темень?
— Темнота не помеха для того, кто знает, что ищет.
Философия? Или простая констатация? Выходит тихо, плавно. Сёдзи нежно вздыхают.
Лежу. О-Цуру храпит – тихий свист на выдохе.
Время тянется. Считаю звезды через щель в ставнях. Двадцать три видимых. Остальные – за облаками или слишком тусклые.
Сёдзи отъезжает. Знала, что вернется – почувствовала за секунду до того.
Запах изменился в комнате. Тянет ночной свежестью, холодной росой на траве. И табаком – дешевым, едким. Но Рэн не курит.
Входит бесшумно. Только одна доска скрипнула – под левой ногой, третья от стены. Снимает верхнее кимоно. Ложится.
Что бы сделала Нана? Настоящая, не мертвая в колодце?
Огуро сказал – "не сможешь соблазнить". Как вызов? Как факт? Как защита?
Представляю: Нана встает. Скидывает юкату. Подходит к нему. Голая. Уверенная. Ложится рядом...
Смешно. Фыркаю в ладошку от абсурдности картинки. Не сдержалась.
— Почему не спите? — голос Рэна спокойный. Он и не пытался уснуть.
— А ты почему не спишь?
— Справедливый вопрос. Проверял лошадей. Вороная все еще нервничает после грозы. Потом обошел территорию. Три купца из Осаки спят в дальнем крыле. Семья с детьми внизу – младший кашляет, мать не спит. Пьяный самурай в конюшне – проиграл деньги на комнату. Никто не опасен. Ответил. Ваша очередь.
Встаю. Медленно, чтобы не разбудить О-Цуру. Хотя она спит как мертвая.
Подхожу к его футону. Сажусь рядом. Он не шевелится, но знаю – напрягся.
— С кем курил? — спрашиваю. — От тебя пахнет чужим табаком.
Пауза. Удивлен, что заметила?
— Наблюдательны. Конюх местный. После второй трубки становится разговорчивым. Рассказал, кто останавливался последние дни. Полезная информация.
— И что узнал?
— Неделю назад проезжал кортеж из столицы. Министерский. Спрашивали про господина Огуро. Интересовались его... приобретениями.
Приобретениями. Мной?
Молчим. В темноте слышно дыхание троих людей. О-Цуру – со свистом. Рэн – размеренное. Мое – сбивчивое.
— Я ответил на ваш вопрос. Теперь ваша очередь. Почему смеетесь посреди ночи? — повторяет он.
Молчу. Вместо слов развязываю пояс юкаты. Медленно. Пальцы дрожат от азарта.
Ткань соскальзывает с плеч. Прохладный воздух ласкает кожу. Мурашки бегут по спине.
Сижу голая в лунном свете. Нет, луны же нет. В свете звезд. Слишком поэтично.
В темноте. Просто в темноте. Почти не видно меня, но его взгляд чувствую.
Опускаюсь на локоть рядом с его футоном. Медленно, плавно – как учили в борделе. "Каждое движение должно быть поэмой", – говорила госпожа Мурасаки. Она была гейшей.
Ложусь рядом. Не на его футон – рядом, на голый татами. Холодно. Жестко.
Не прикасаясь, но близко. Пять сантиметров между нами. Чувствую тепло его тела через воздух. Или воображаю?
— Огуро-сама сказал, я не смогу тебя соблазнить, — шепчу. Поворачиваюсь на бок, лицом к нему. Губы почти касаются его уха.
— И вы решили доказать обратное? Похвально. Бессмысленно, но похвально.
Наклоняюсь, волосы касаются его руки.
— Что ты чувствуешь, Рэн?
— Масло. Волосы пахнут камелиевым маслом. Дорогим. Триста мон за флакон. Господин Огуро щедр.
Кладу руку на татами рядом с его рукой. Почти касаясь.
— Ты совсем ничего не чувствуешь?
Он не двигается. Дыхание не меняется. Полный контроль.
— Чувствую, что вы мерзнете. Дыхание участилось — не от страсти, от холода. Еще минут пять этого представления, и подхватите лихорадку. Объяснять Огуро, почему его сокровище чихает, не входит в мои планы.
— А что входит в твои планы?
— Дожить до утра без скандала. Довезти вас до столицы целой. Получить жалование. Скучные планы, знаю.
— Значит, тебе все равно? — придвигаюсь ближе. Теперь три сантиметра. Грудь почти касается его руки. — Что я голая? Что лежу так близко? Что могу коснуться?
Касаюсь. Кончиками пальцев провожу по его руке. Едва-едва. Как перышком.
Никакой реакции. Даже мурашек.
— Все равно, — подтверждает.
Обидно. Глупо, но обидно. В борделе даже самые холодные клиенты реагировали. А этот – статуя.
— Почему? — сажусь. Больше не шепчу. — Что с тобой не так?
Молчание. Длинное. Считаю удары сердца – двадцать, тридцать, сорок...
