— Госпожа Мори... нуждалась вечером в помощи. Сопровождала к доктору Ямаде.

— Или к Исидзу? — имя выскакивает само. Злость чужая – Наны? Или моя собственная от обмана?

О-Цуру бледнеет. Будто увидела призрака. А может, и видит – во мне.

— Я... госпожа, я не...

— Иди. Готовь вещи.

Убегает. Все боятся Наны. Даже мертвой.

В купальне смываю ночной страх. Горячая вода обжигает. Хорошо. Боль напоминает – живая. Пока. Рэн ждет в коридоре. Слышу его дыхание через тонкую дверь. Размеренное. Как у спящего. Но он не спит. Стережет.

О-Цуру одевает меня в дорожное кимоно. Темно-синее с журавлями. Практичное – грязь не видна. Журавли летят к облакам. На рукавах – серебряная вышивка. Дождь? Слезы?

Во дворе – три кагомоно. Крытые повозки, запряженные лошадьми. Первая – черный лак с золотым гербом. Для госпожи Мори. Вторая – темно-красная с узкими окошками, затянутыми бамбуковыми шторами. Моя. Третья – простая, для слуг и багажа.

Лошади фыркают. Нервничают после ночной грозы. Вороная у моей повозки бьет копытом – раз, два, три. Тоже считает? Или просто хочет домой?

Огуро ждет у повозки.

— Рэн объяснит все о министре Сато. Его предпочтения. Слабости. Как себя вести.

Подходит ближе. Понижает голос:

— Он не просто охранник с мечом. Один из самых умных людей, которых знаю. Определенно умнее тебя, хотя ты почему-то считаешь себя хитрой лисой. Лисы, Нана, часто попадают в капканы собственной хитрости.

Жестоко. Но в голосе – усталость. Не злость.

— Слушай его. В столице он – мой голос. Мои глаза. Моя воля. Через тебя я надеюсь укрепить влияние клана. Не разочаруй.

Наклоняется. Целует в макушку. Быстро. Как отец дочь? Или хозяин собаку?

— Езжайте. Погода портится к вечеру.

Уходит. Не оборачивается.

Залезаю в повозку. Внутри – красный шелк на стенах. Подушки на сиденьях. Пахнет кедром и воском. На полу – толстые татами. Можно лежать, если устанешь сидеть. Десять дней пути – спина сломается.

О-Цуру садится справа. Мелкая, сжимается в угол. Рэн – напротив. Длинные ноги некуда деть. Подгибает под себя. Неудобно, но не жалуется.

Возница щелкает кнутом. Лошади трогаются. Повозка дергается. О-Цуру хватается за стенку. Я – за подушку. Рэн не двигается. Привык?

Колеса стучат по камням. Считаю удары – бесполезно. Слишком часто.

Через бамбуковую штору вижу – пейзаж ползет мимо. Рисовые поля. Крестьяне по колено в воде. Кланяются, не разгибаясь. Мы для них – господа. Недосягаемые. Страшные.

— Министр Сато, — начинает Рэн без предисловий. Голос ровный. Учитель, читающий лекцию. — Шестьдесят три года. Вдовец. Три сына, все бездарны. Коллекционирует китайский фарфор и красивых женщин. Жаден. Подозрителен. Любит унижать.

— Весело.

— В столице не ждут веселья. Ждут результатов. Министр контролирует поставки риса в западные провинции. Господину Огуро нужны контракты. Вы – ключ.

— Я – отмычка, — поправляю.

Рэн смотрит на меня. Первый раз прямо в глаза. Карие. Но с зелеными искрами. Как мох на камнях.

— Отмычка ломается, если давить слишком сильно. Будьте аккуратны.

Повозка подпрыгивает на ухабе. О-Цуру взвизгивает. Тихо, но слышно. Рэн морщится – от звука или от тряски?

— Почему вы служите Огуро? — спрашиваю внезапно.

Молчит. Долго. Думала, не ответит. Устала считать.

— Моя семья служит его семье три поколения. Дед был телохранителем его деда. Отец – его отца. Я – его. Традиция.

— Только традиция?

— А что еще может быть? — в голосе ирония. — Любовь? Преданность? Деньги? Все вместе и ничего конкретно. Альтернатива — сэппуку. Мне нравятся мои кишки там, где они есть.

О-Цуру засыпает. Настоящий сон – рот приоткрыт, тихо похрапывает. Как кошка.

— Она не проснется до остановки, — говорит Рэн. — Подсыпал снотворное в утренний чай. Легкое. Чтобы не мешала.

— Зачем?

— Нужно поговорить. Без свидетелей.

Достает свиток. Разворачивает. Список имен. Много имен.

— Запоминайте. В столице эти люди решают судьбы. Ваша задача – стать частью их мира. Не гостьей. Частью.

Читает. Я запоминаю. Как в борделе запоминала клиентов. Кто бьет. Кто душит. Кто плачет после.

Десять дней до столицы.

Десять дней в тряской повозке.

Десять дней учиться быть Наной.

Лошади фыркают.

Колеса скрипят.

О-Цуру храпит.

Рэн читает имена мертвым голосом.

А я считаю журавлей на рукаве.

Семь.

Дорога

Дорога

"Сосна и Журавль" – вывеска покосилась, иероглифы облупились. В темноте едва различима.

Повозки останавливаются во дворе. Час ночи? Два? Небо черное, без луны. Только звезды – россыпь риса на черной ткани.

Колеса замолкают. Тишина после десяти часов скрипа оглушает.

Ноги затекли, не чувствую ступней.

О-Цуру стонет, выбираясь из повозки. Мне нельзя стонать, хотя хочется. Но таю уставать нельзя.

Сонный хозяин выползает, запахивая юкату. На щеке красный отпечаток татами.

Видит герб Огуро на повозке и мгновенно преображается. Спина выпрямляется, поклон до земли. "Какая честь! Лучшие комнаты к вашим услугам!"

Лучшие – три комнаты на втором этаже. Госпожа Мори забирает угловую. Мы с О-Цуру – среднюю. Слуги и багаж – дальнюю.

Поднимаемся по узкой лестнице. Ступени стонут под ногами – седьмая и одиннадцатая особенно громко. Запоминаю.

Комната восемь татами. Пахнет пылью и старым деревом. В углу – токонома*(ниша для свитков или украшений) со свитком. Пейзаж? В темноте не разобрать. Рэн молча вносит наши узлы, ставит в угол.

— Я помогу расстелить футоны, — говорит.

Вместе с О-Цуру раскладывают постели. Три футона – два рядом для нас, один у стены для него. О-Цуру качает головой:

— Неприлично. Мужчина в комнате с женщинами.

— Господин Огуро приказал, — отрезает Рэн. — Я должен быть рядом. Всегда.