Госпожа Мурасаки смеялась своим скрипучим смехом: "Даже небо пугает? Грома боишься больше, чем пьяного матроса с мечом? Чего ты тогда стоишь в этой жизни – сломанной монеты?"

Выхожу в коридор. Темнота густая, почти осязаемая. Только молнии вспыхивают, превращая привычный мир в театр теней – раз, вспышка, вижу вазу в нише.

Два – свиток с каллиграфией на стене.

На третьей молнии замечаю – у стены, там где коридор поворачивает, встроенный шкаф для постельных принадлежностей. Дверца приоткрыта на ширину ладони. Внутри, среди свернутых футонов – Рэн. Сидит в позе медитации, спина идеально прямая.

Спит? Или притворяется спящим, чтобы не смущать меня своим бдением?

— Рэн, — зову тихо, но в ночной тишине между раскатами грома мой голос звучит неприлично громко.

Глаза открываются мгновенно – без той заторможенности, что бывает при пробуждении. Не спал. Ждал. Сидел в темноте шкафа и ждал, когда я позову. Или ждал беды?

— Госпожа? — В его голосе вежливый вопрос и скрытое беспокойство.

— Позови О-Цуру. Или... — Почему я медлю? — Или зайди сам. Мне страшно.

Последние слова вырываются против воли. Таю не должна признаваться в страхе.

— Я охранник, не служанка. — Его голос ровный, без эмоций. — Мне приказано охранять вас и не отлучаться от двери.

Гром обрушивается внезапно. Громче, ближе. Будто само небо раскололось пополам. Зажимаю уши ладонями – бесполезно.

Ноги окончательно отказывают – падаю на колени прямо в коридоре. Как тогда, в борделе, когда гроза застала меня во внутреннем дворе. Лежала ничком в грязи, вжавшись в землю, считала молнии как удары плетью. Двадцать три. На двадцать четвертой потеряла сознание.

— Если не зайдешь, выпрыгну в окно. — Слова срываются с губ сами. Это говорю я? Или дух Наны вселился в меня вместе с ее лицом? Откуда эта наглость, эта способность шантажировать?

— В такую погоду? — удивляется, но медленно поднимается. — Может дождетесь утра? Искать вас в дождь впотьмах не хочется.

В темноте он кажется выше, чем днем. Или это страх искажает пропорции?

В комнате сажусь на кровать поджав ноги. Обхватываю колени руками. Начинаю раскачиваться – вперед-назад, вперед-назад.

Механическое, бессмысленное движение. Как та сумасшедшая девочка в борделе – Мэй, кажется. Или Юми? После особенно жестокого клиента она перестала говорить. Только сидела в углу и раскачивалась. Раскачивалась три дня. На четвертый повесилась на собственном оби – длинном поясе от кимоно.

Плачу. Слезы текут сами – горячие, соленые, обжигающие щеки. Настоящие слезы. Первый раз плачу после колодца. После того, как увидела мертвую Нану на дне. После собственной смерти и непрошеного воскрешения в чужом теле.

Рэн садится у стены, выбрав место откуда видна и дверь, и окно. Спина прямая как бамбуковая трость. Поза воина в дозоре. Или статуи храмового стража.

Молчит.

Не пытается утешить банальными фразами. Не спрашивает, что случилось. Просто присутствует в комнате – как предмет мебели, как тень, как молчаливое напоминание, что я не одна в этой грозовой ночи.

Дождь барабанит по крыше – тысячи маленьких кулачков колотят по черепице. Пытаюсь считать капли – старый способ успокоиться. Бесполезно. Их слишком много.

Молния. Гром. Но уже дальше – гроза уходит на восток, к морю. Боги устали гневаться на грешницу в доме Огуро?

— Утром не поедем, — говорит Рэн внезапно. Его голос в тишине звучит неожиданно – тихий, с той особой хрипотцой. — Дороги размоет после такого ливня. Придется ждать, пока просохнут. Лошади тоже не спали – гром пугает животных не меньше людей. Устали. Нервничают. Выедем после полудня, если дождь прекратится.

— Лошади тоже боятся грозы? — Странный вопрос, но мне нужно слышать его голос. Любой человеческий голос в этой ночи.

— Все живое боится чего-то. — Он смотрит в окно, где молнии все реже разрезают темноту.—Лошади – грома. Мыши – котов. Таю – разоблачения. — Пауза. — Простите, последнее вырвалось.

Ложусь на кровать, утыкаюсь мокрым от слез лицом в подушку. Пахнет лавандой – О-Цуру кладет саше с сушеными цветами в постельное белье. Говорит, помогает заснуть, отгоняет дурные сны. Не помогает. Сны приходят все равно – о колодцах, о мертвых девушках, о чужих лицах в зеркале.

— Спасибо, — шепчу в подушку. За что благодарю? За то, что пришел? За молчание?

— Спите, госпожа. — ответ.

Закрываю глаза. Но за веками – колодец. Вижу его так ясно, будто стою на краю. Дождевая вода льется внутрь водопадом. Уровень поднимается. Тело Наны всплывает? Или камни держат на дне, не дают подняться?

Сколько дней прошло – пять? Шесть? Тело уже раздулось от воды?

Или она уже превратилась в призрака? В мстительного духа онрё, какими становятся женщины, умершие насильственной смертью?

Придет за мной – самозванкой, укравшей ее жизнь, ее имя, ее будущее?

В борделе рассказывали – в дождь мертвые стучат в окна живых. Просят впустить. Погреться.

Стучи, Нана. Я все равно не открою.

Твоя жизнь теперь моя.

Твое имя – мое.

Твои мужчины – мои.

Засыпаю. Или проваливаюсь? В сон? В смерть? В чужую жизнь?

Рэн сидит у стены.

Утром доложит Огуро?

"Ваша Нана боится грозы. Плакала как ребенок".

Или промолчит?

У молчаливых охранников свои секреты.

Как у мертвых девушек в колодцах.

Как у живых самозванок в чужих постелях.

Дождь продолжается.

Считаю капли во сне.

Один миллион.

Два.

Три.

Засыпаю.

Просыпаюсь поздно. Солнце уже высоко – вижу по теням на сёдзи. Десять утра? Одиннадцать? О-Цуру входит тише обычного. В руках лаковая коробочка.

— От господина Огуро. Сладости из той кондитерской у храма. Ваши любимые.

Открываю. Вагаси в форме хризантем. Розовые, желтые, белые. Сахарная пудра осыпается. В борделе такие стоили целое состояние. Одна штука – неделя работы на спине.

У меня диета. Почему? О Цуру замечает мои сомнения.

— Господин помнит про вашу... особенность с грозами, — О-Цуру отводит глаза. — Всегда присылал сладости после.

Совпадение? Или боги смеются – дали мертвой и живой одинаковый страх? Беру розовую хризантему. Сладко до тошноты. Как ложь.

— Почему не пришла ночью утешить?

О-Цуру мнется. Складки на кимоно разглаживает – раз, два, три раза. Нервничает.