Пытаюсь повторить. Неуклюже. Деревянно.
— Нет, нет, нет! — Она подходит, трогает мой локоть. Пальцы горячие, сухие. — Не ломай линию. Текучесть. Все должно течь. Как река. Как время. Как... а, что я тебе объясняю, ты же это знаешь.
Но я не знаю. Учусь заново. Краду движения глазами. Ворую позиции телом.
— Теперь первая фигура. "Ива на ветру". Помнишь?
Киваю. Вру.
Она показывает. И я забываю, что она толстая. Вижу только иву. Настоящую иву. Ветви клонятся, поднимаются, кружатся. Даже воздух вокруг нее движется иначе.
Пытаюсь. Руки вверх – ветви. Наклон – ветер гнет. Поворот – буря.
— Лучше, — говорит она. — Но считай правильно. Восемь тактов на поворот, не шесть. Ты всегда хорошо считала. Что, вчера голову пропила?
Считаю. Восемь. Поворот. Снова восемь. Наклон.
— Так-то лучше. Ритм у тебя хороший. Всегда был. Только тело зажато. Расслабься. Ты не на казни.
Хотя может и на казни. Замедленной.
Час проходит в движении. Учу – вспоминаю? – пять фигур. "Ива". "Журавль". "Опадающие лепестки". "Луна в воде". "Полет бабочки".
Последняя самая сложная. Руки – крылья. Но не машут, а трепещут. Мелкая дрожь. Считаю – тридцать два трепета на такт.
— Достаточно, — говорит госпожа Танака. — На сегодня хватит. Завтра в то же время. И не пей столько. Тело помнит каждую каплю саке.
Уходит. Плывет к двери. В дверях оборачивается:
— И еще. Что бы ты ни делала вчера ночью – больше не делай.
Входит О-Цуру.
— Учитель музыки ждет, госпожа.
Иду за ней. В другую комнату. Там – сямисэн на подставке. Красивый инструмент. Гриф из черного дерева. Струны новые, блестят.
Учитель музыки – мужчина. Старый. Слепой. Глаза затянуты белой пленкой. Но голову поворачивает точно в мою сторону, когда вхожу.
— Опоздание, — говорит он. — Слышу по походке. Спешишь. Значит, опоздала.
Сажусь напротив. Беру сямисэн. Тяжелый. Непривычный.
— Играй, — командует он.
Трогаю струны. Звук резкий, фальшивый.
— Забыла? — спрашивает он. — Или притворяешься?
Что все спрашивают одно и то же?
— Давай с простого. Гамма. До-ре-ми.
Играю. Криво, но играю. Пальцы помнят что-то. Не мои воспоминания. Мышечная память? От грима? От превращения?
— Сносно, — говорит старик. — Теперь "Вечернюю песню". Помнишь?
Не помню. Но пальцы двигаются. Медленно. Неуверенно. Но мелодия рождается. Грустная. Красивая. О чем-то потерянном.
— Играешь, как пьяная, — ворчит старик. — Но ритм держишь. Это главное. Мелодию можно сфальшивить. Ритм – нельзя.
Еще час. Гаммы. Песни. Упражнения. Пальцы болят. На подушечках – красные полосы от струн.
Потом – массажистка. Молодая женщина с сильными руками. Молча раздевает меня. Укладывает на живот. Мнет спину. Больно. Но боль правильная – выпускает зажимы.
На спине у меня синяки. Чувствую, как её пальцы обходят их. Старые шрамы. Тонкие линии. От чего? От палки госпожи Мурасаки? Нет, эти старше. Глубже.
— Напряжение в пояснице, — говорит массажистка. — Вчера перестаралась?
Что все знают про вчера?
Молчу. Она мнет дальше. Считаю нажатия. Двадцать на правую лопатку. Двадцать на левую. Симметрия.
Потом снова О-Цуру. Снова одевание. Но теперь – серьезное.
Черное кимоно. Строгое. Дорогое. На спине – золотая вышивка. Дракон? Нет, феникс. Красный оби. Как кровь. Как предупреждение.
Грим. Не такой белый, как вчера. Естественнее. Но все равно маска. Губы – не алые. Темные, винные. Взрослые губы.
— Господин Ямада ждет, — говорит О-Цуру, поправляя последнюю шпильку. — В Золотой гостиной.
Господин Ямада. Клиент. Я ничего о нем не знаю. Что он любит? Что ненавидит? Как себя вести?
Но не спрашиваю. Нана Рэй знает всех своих клиентов. А я – Нана Рэй.
Иду в Золотую гостиную. Название оправдано – стены обиты золотой парчой. Или это шелк с золотыми нитями? Блестит в свете ламп.
Мужчина сидит спиной ко мне. Вижу только затылок. Седые волосы. Прямая спина.
Оборачивается.
Обычное лицо. Морщины. Усталые глаза. Дорогое кимоно. Богатый торговец? Чиновник?
— Нана-сан, — говорит он. Голос мягкий. — Вы прекрасны, как всегда.
Кланяюсь. Сажусь напротив. Между нами – низкий столик. На нем – саке. Закуски. Все правильно. Все как должно быть.
Наливаю ему. Потом себе. Поднимаем чашки. Пьем.
Он говорит о погоде. О делах. О политике. Я киваю. Улыбаюсь. Подливаю саке.
Не спрашиваю ничего. Не знаю, что спрашивать. Но и он не ждет вопросов. Ему нужна красивая кукла, которая слушает. Я слушаю.
Считаю его слова. Сто про погоду. Двести про урожай риса. Триста про нового министра.
На четырехсотом слове он замолкает. Смотрит на меня. Долго.
— Вы сегодня другая, — говорит наконец.
Сердце проваливается. Узнал?
— Тише, — добавляет он. — Спокойнее. Мне нравится.
Выдыхаю. Незаметно. Через нос.
Он встает. Подходит. Садится рядом. Близко. Пахнет табаком и сакэ. И чем-то кислым. Старостью?
Рука на моем плече. Теплая. Влажная.
— Красивая, — шепчет он. — Самая красивая.
Целует шею. Губы сухие, шершавые. Как наждачная бумага. Считаю – три поцелуя. Четыре. На пятом останавливается.
— Покажи мне, — говорит вдруг. Голос изменился. Стал ниже. Гуще.
— Что показать, господин? – спрашиваю. В голове проносятся варианты. Танец? Но он не просил танцевать. Грудь? Но его рука не тянется к оби.
— Там, — он кивает вниз. На мои колени. Ниже. — Хочу увидеть.
Понимаю. Странная просьба. Но у клиентов бывают странные желания. Госпожа Мурасаки рассказывала – один просил показывать подмышки. Другой – пятки. Этот хочет... это.
