Медленно раздвигаю полы кимоно. Не полностью. Достаточно, чтобы показать бедра. Белые, гладкие – О-Цуру натерла их утром маслом камелии.

— Выше, — командует он. В голосе – нетерпение.

Поднимаю подол выше. Треугольник темных волос. Аккуратный – госпожа Мурасаки подстригла, придала форму. Как у настоящей таю.

Он смотрит. Долго. Глаза блестят в полумраке. Дыхание становится чаще. Считаю вдохи – десять, пятнадцать, двадцать. Слишком часто для спокойного человека.

Его рука двигается к паху. Под кимоно. Движения ритмичные. Понятные.

Отворачиваюсь. Смотрю на стену. На золотую парчу. Считаю нити в узоре. Вертикальные – сорок. Горизонтальные – начинаю считать.

Слышу его дыхание. Хриплое. Быстрое. Потом – сдавленный стон. Тишина.

Опускаю подол. Медленно. Как будто ничего не произошло.

Он встает. Поправляет кимоно. На щеках – румянец. Пот на лбу.

— Спасибо, — говорит. Не смотрит мне в глаза. — Вот. — Кладет на столик конверт. Толстый. — До встречи.

Уходит. Быстро. Будто стыдится. Или спешит.

Выдыхаю. Долго, медленно. Не знала, что задерживала дыхание.

Странно. Очень странно. Он заплатил целое состояние – в конверте много денег, вижу по толщине. За что? За то, чтобы посмотреть? Сам?

В борделе госпожи Мурасаки мужчины платили, чтобы делать. Грубо, быстро, без прелюдий. А здесь...

Здесь другие правила. Другие желания. Красота для созерцания. Недоступность для возбуждения.

Я – дорогая картина, на которую смотрят, но не трогают.

Или почти не трогают.

О-Цуру входит через пять минут. Считала? Ждала, пока он уйдет?

— Господин Ямада уже ушел? – спрашивает. В голосе нет удивления. Значит, это нормально. Он всегда так?

— Да, — говорю. — Оставил это. — Показываю конверт.

Она кивает. Берет конверт. Профессионально, не заглядывая внутрь.

— Ужин через час, госпожа. В вашей комнате?

— Да.

Встаю. Ноги затекли от сидения в одной позе. Иду к выходу. В дверях оборачиваюсь. На столике – мокрое пятно. Маленькое. Там, где он сидел.

О-Цуру уже вытирает. Лицо непроницаемое. Будто вытирает пролитый чай.

В коридоре встречаю ту молодую служанку. Она несет постельное белье. Чистое, пахнет мылом и солнцем.

— Добрый вечер, госпожа, — кланяется она.

— Добрый вечер.

— Госпожа Мори просила передать – завтра утром начинаются приготовления к поездке. Портниха придет для примерки новых кимоно.

Новые кимоно. Поездка в столицу. Министр Сато.

Моя новая жизнь набирает обороты. Все быстрее. Все сложнее.

Но что будет, когда кто-то заметит подмену? Когда клиент, знавший Нану ближе, поймет?

Или демон вернется?

Иду в свою комнату. В комнату Наны. На туалетном столике – новый флакон духов. Записка: "От поклонника".

Открываю. Запах... странный. Металлический. Как кровь.

Или мне кажется?

В зеркале – красивая женщина в черном кимоно. Почти Нана Рэй.

Но в глазах – страх Мики.

И этот страх никакой грим не скроет.

О-Цуру возвращается через полчаса. В руках – лакированная коробочка с пудрой. На лице – странное выражение, будто хочет что-то сказать, но не решается.

— Госпожа, вам нужно посетить чайный дом госпожи Ивасаки. Сегодня. Сейчас.

Госпожа Ивасаки. Еще одно имя для запоминания. Сколько их будет?

— Хорошо, – говорю просто.

О-Цуру замирает с пуховкой в руке. Смотрит на меня, как на чудо природы. Или на призрака.

— Вы... согласны? Просто так? Без жалоб на усталость? Без историй про головную боль?

Пожимаю плечами. Что мне жаловаться? Я не знаю, насколько важна эта госпожа Ивасаки. Не знаю, можно ли отказаться.

— Вы точно хорошо себя чувствуете? – О-Цуру даже трогает мой лоб тыльной стороной ладони. Проверяет температуру. – Обычно вы полчаса спорите, что после занятий нужен отдых. Что госпожа Ивасаки – старая жаба. Что в её чайном доме воняет плесенью и несвежими циновками.

Старая жаба? Нана так говорила? Запоминаю – значит, можно не слишком церемониться.

— Сегодня я в порядке, – говорю. – Что передала госпожа Мори?

— Нужно показаться. Пусть все видят, что вы здоровы и готовы к поездке. Но не задерживаться – максимум час. Попить чаю, поговорить о погоде, намекнуть на важные дела в столице.

О-Цуру припудривает мне лицо. Быстро, профессионально. Не полный грим – просто освежить. Скрыть усталость под глазами. Придать коже матовость. Подчеркнуть скулы – три взмаха кистью, и лицо кажется тоньше, аристократичнее.

— Какое кимоно? – спрашивает она.

Не знаю. Какое надевают для визита к старой жабе в чайный дом?

— Выбери сама, – говорю. – Что-нибудь... подходящее.

Снова этот взгляд. Удивление, смешанное с подозрением.

— Вы доверяете мне выбор? Вы? Которая обычно по три раза переодевается, прежде чем выйти?

Нана была привередлива. Запоминаю и это.

О-Цуру приносит кимоно. Серо-голубое, как небо перед дождем. На подоле – серебристые волны. Или облака? В полумраке комнаты трудно разобрать. Оби – темно-синий с серебряной нитью.

— Достаточно скромно для траура по молодости госпожи Ивасаки, достаточно дорого, чтобы показать ваш статус, – комментирует О-Цуру, затягивая пояс.

Траур по молодости. Изящное оскорбление.

Волосы она собирает просто – низкий пучок, три шпильки. Одна с жемчужиной, две простые серебряные.

— Готово. Кадзу уже ждет у ворот.

Кадзу. Имя рикши. То есть того мужчины с отсутствующим мизинцем, который утром... Нет, это кто-то другой. У утреннего все пальцы были на месте. Я считала, когда он помогал мне сесть.

Идем к воротам. Вечер опускается на сад. Тени длинные, тянутся через дорожки, как черные реки. Карпы в пруду уже не видны – только круги на воде выдают их присутствие.