Голос простой. Не бархатный, как у того демона. Обычный рабочий голос, немного хриплый, будто много кричал на ветру.
Поднимает голову. Лицо... обычное. Загорелое от солнца. Морщины у глаз – от улыбки или от прищура. Нос чуть сломан – давняя драка? Губы обветренные. Это лицо человека, который работает руками. Честное лицо.
— Вы наверняка подумали, что я заснул! Простите! Рикша готова, я просто... я отлучился на минуту к колодцу, попить...
Рикша. Конечно. У Наны Рэй есть личный возница.
Утреннее солнце бьет в глаза – низкое, оранжевое, слепящее. Всю ночь мы готовились. Теперь рассвет, и я стою на улице в чужой жизни.
Волосы у него коротко стрижены, макушка выбрита – традиционная прическа простолюдинов. На затылке – капли пота. Странно – утро прохладное, росистое. Боится? Или бегал, искал хозяйку?
Он вскакивает, бежит за угол. Возвращается, катя перед собой рикшу.
О!
Это не простая повозка, в которых возят торговцев.
Лакированное дерево блестит в первых лучах солнца. Балдахин из алого шелка с золотой вышивкой – хризантемы, переплетенные с виноградной лозой. Сиденье – мягкие подушки, обтянутые парчой. На спицах колес – серебряные колокольчики. При движении звенят.
Вокруг уже собираются ранние прохожие. Торговцы, спешащие на рынок. Служанки за покупками. Все пялятся. Считаю взгляды – пять, десять, пятнадцать. Слишком много.
— Личная рикша Наны Рэй!
— С утра пораньше гуляла!
— Говорят, она никогда не спит...
Что делать? Бежать? Кричать, что я не Нана? Но тогда... колодец. Камни. Темнота.
Мужчина опускается на одно колено, протягивает руку:
— Позвольте помочь, госпожа.
Его ладонь – широкая, в мозолях. Через тонкий шелк перчатки чувствую тепло. Живое тепло.
Опираюсь. Поднимаюсь в рикшу. Кимоно тяжелое, неудобное. Чуть не падаю. Он придерживает – крепко, но деликатно. За локоть.
Сажусь на подушки. Мягко. Пахнет сандалом и чем-то цветочным. Роса еще не высохла на шелке балдахина.
Мужчина берется за оглобли. Под простым рабочим кимоно – широкие плечи. Когда наклоняется, ткань натягивается на спине – вижу игру мышц.
— Домой, госпожа? — спрашивает через плечо.
Домой. В Ивовый квартал. Где все знают настоящую Нану. Где меня раскроют через минуту.
Киваю. Что еще делать?
Он срывается с места. Бежит. Ровно, сильно. Мышцы на икрах вздуваются при каждом шаге. Хакама подвернуты до колен – ноги загорелые, в шрамах. Старых, белых. От чего? Падения? Драки? Работы?
Варадзи на ногах – плетеные сандалии из соломы. Дешевые. Но бежит он в них легко, будто босиком.
Улицы меняются.
Сначала наш квартал – узкие переулки. Утром особенно видна грязь – ночные тени её скрывали. Помойные кучи. Спящий пьяница в канаве. Тощая кошка с тремя котятами – нет, четырьмя, один почти не шевелится. Пахнет кислым – ночная моча, прокисшие объедки, непростиранное белье на веревках.
Выбегаем на торговую улицу. Шире. Чище.
Лавочники открывают ставни – скрип дерева, лязг металла. Первые покупатели торгуются за рыбу – еще вчерашнюю, но продавец клянется, что свежая.
Пахнет углем – жаровни разжигают. Мальчишка с корзиной булочек кричит: "Горячие! С бобовой пастой!"
Утреннее солнце ползет выше. Тени укорачиваются. В рикше прохладно под балдахином, но вижу – мужчина уже вспотел. Рубаха темнеет на спине.
Поворот. Еще поворот.
Квартал ремесленников просыпается. Стук молотка – кузнец начал работу с петухами. Пахнет свежей стружкой – плотник строгает доску. Из окна гончарной мастерской – дым. Обжигают вчерашние горшки. Женщина выносит на просушку ткань – индиго, свежевыкрашенная, капает синим на землю.
Дальше. Выше по склону холма.
Чайный квартал. Утром выглядит потрепанным – как красавица после бурной ночи. Фонари потушены, некоторые разбиты. Из дверей выползают поздние гости – помятые, пьяные, довольные или не очень. Девочки в окнах зевают, потягиваются. Одна расчесывает волосы – длинные, спутанные. Считаю взмахи гребня – раз, два, тридцать, сбиваюсь.
Пахнет вчерашним табаком, прокисшим саке, дешевыми благовониями. Но уже появляются другие запахи – кто-то варит мисо-суп, жарит рыбу.
Мужчина не сбавляет темп. Спина мокрая от пота. Но бежит легко – видно, привык. Сколько раз в день он возит Нану? Десять? Двадцать? А может, только по особым случаям? Когда она всю ночь проводит в дешевом борделе с демоном...
Мост через канал. Утренний туман еще стелется над водой – белый, густой, как молоко. Вода внизу – не та мутная жижа, что в нашем квартале. Почти чистая. Рыбак в лодке закидывает сеть. Раз. Два. На третий раз вытаскивает серебристую рыбину. Или две? Туман мешает разглядеть.
И вот – Ивовый квартал.
Сразу чувствуется разница. Воздух другой. Чистый. Утренняя свежесть смешивается с ароматом цветов – в садах богатых домов своя весна. Камелии? Нет, слишком рано. Или в теплицах? У богатых все возможно.
Улицы широкие, вымощенные ровным камнем. Дворники уже подметают – метелки шуршат, собирая опавшие за ночь лепестки. Откуда лепестки? Смотрю вверх – балконы украшены цветами в горшках. Орхидеи. Настоящие орхидеи. Одна стоит как месяц моей работы. Или два месяца. Или три.
Дома – не дома, дворцы. Белые стены блестят в утреннем солнце. Крыши изогнутые, черепица новая, без единой трещины. За высокими заборами – сады. Садовник подстригает куст, придавая форму журавля. Восемь взмахов ножницами. Девять. Десять. Птица готова.
Пахнет... богатством. Это особый запах – смесь дорогого чая, который заваривают к завтраку, свежевыстиранного шелка, политых цветов. Где-то пекут что-то сладкое – не простые рисовые лепешки. С медом? С орехами?
Люди на улицах – другие. Даже утром. Господин в шелковом кимоно выгуливает собачку – белую, пушистую, с бантом на шее. Дама в паланкине – занавески приоткрыты, вижу бледное лицо, сонное, красивое.
Но даже они оборачиваются на рикшу. Узнают. Кланяются. Некоторые – низко.
Нана Рэй важная персона даже здесь.
Мужчина сворачивает в боковую улочку. Еще тише, еще богаче. Особняки за бамбуковыми изгородями. У ворот – охрана. Уже на посту, несмотря на ранний час. Или не ложились?
Останавливается у ворот. Высоких, лакированных. С гербом – ива над водой. Утренняя роса блестит на темном дереве, как слезы.
Дом Наны Рэй.
