— Обязательно так пугать? — бурчу я, разворачиваясь к Таиру.

— Ещё даже не начинал пугать, — хмыкает он. — В книге нашла что-то?

— Что?

— Не говори, что за эти дни ничего не изучала.

— Нет, я читала, но…

Слова застревают в горле. Серьёзно? Поиск какого-то призрачного клада — это сейчас приоритет номер один?

После того, что между нами было вчера? У него в голове вообще есть раздел «личное» или всё по графику?

— Серьёзно? — я хмыкаю, в упор глядя на него. — Даже не будешь оправдываться, почему вчера руки распускал?

— Когда это? — его губы растягиваются в наглой ухмылке.

— Когда засунул свой язык в мой рот!

А что? Нападение — лучшая защита! Пусть оправдывается, а не смущает меня потом воспоминаниями.

Таир поднимает бровь, наблюдая за мной с откровенным весельем.

Черт, и почему при этом он выглядит так, будто сошёл с обложки журнала про опасных мужчин?

Чуть взлохмаченные волосы, ленивый прищур, тень усмешки в уголке губ.

— Интересные вещи тебе сняться, кис, — протягивает он, ухмыльнувшись. — Извращенка всё таки, да? Что ещё я с тобой во сне делал?

— Ты прекрасно знаешь! И это был не сон! Ты… Ты…

— Как только приехал — я тут же пошёл спать. Максимум, что мог вчера сделать — это пройти мимо тебя.

— Мимо? Серьёзно? Хоть врать научись! Пошёл спать, но потом мимо прошёл?

— Ох, я не предупредил, что хожу во сне, кис?

Я моргаю. Пару раз. Как лампочка с плохим контактом.

Он шутит? Какой к чёрту сомнамбулизм?

Я веду взглядом по его лицу, ища крючки лжи, — но этот ублюдок выглядит самодовольным и всё.

Полуулыбка, которая не доходит до глаз; уголок рта вздрагивает, как если у человека есть секрет и он его греет, как карманную фляжку.

Он может издеваться. Легко. С ним этого никогда не угадать. А ещё — может быть в отвратительном хорошем настроении из‑за того, что я, по его версии, «спящего поцеловала».

Великолепно: в его логике я ещё и охотница на лунатиков. Интересно, в мой криминальный профиль добавят пункт «соблазнение сомнамбул»?

Пульс подпрыгивает, ладони влажные, шея горит. В груди — стёкла, которым мешают дышать, и это бесит, потому что Таир же спокоен.

— Ты сейчас издеваешься? — вспыхиваю я.

— А должен? — хмыкает он. — Мне уже даже интересно, что ты натворила, кис. Воспользовалась тем, что я сплю?

Внутри — фейерверк из противоречий. Растерянность, как густой сироп, тянется между мыслями. Волнение — тонкими иглами под кожей, будто микротоки. Смущение — горячей волной, подступающей к ключицам.

Слова цепляются за нёбо, не выходят. Я рычу негромко, совсем по‑детски, едва удерживаясь, чтобы не топнуть ногой. Как же он меня бесит!

Ставлю кружку на стол со слишком громким стуком — фарфор звенит, как если бы у него тоже были нервы.

Выдвигаю ящик, нащупываю новую кружку, вытаскиваю пакетики чая так резко, будто они виноваты, что Таир мудак.

Я двигаюсь рывками: крышка — хлоп, пакет — шлёп, кипяток — плеск. Если не отвлекусь, правда кину чем‑нибудь в эту наглую морду.

Ладно, кипяточком хотя бы окатить можно.

Таир молчит. Просто отходит к креслу и садится. В то самое кресло, где он сидел ночью. Р‑р‑р. Меня передёргивает.

Он серьёзно ничего не помнит? Сомнение щёлкает под ребром: а вдруг он правда не врёт?

Вдруг эту чёртову сцену с поцелуем я проживаю одна — как плёнку, которая заелась и крутится в моей голове снова и снова?

Меня шатает между «лгун» и «сомнамбула», как лодку на двух встречных волнах.

Таир закуривает. Шумно выдыхает так, что дым тянется лентой. Мужчина откидывается в кресле, раскидывая плечи.

Меня бросает то в жар, то в злость. Эта расслабленность бесит и… Притягивает, черт бы её побрал.

— Наслаждаешься видом? — усмехается он, ловя меня на том, что я смотрю слишком долго.

— Здесь нельзя курить! — взвизгиваю, начиная краснеть. — Я уверена, что где‑то была табличка!

— Мне можно всё.

— Ты какой‑то… Как твоя поездка прошла? Ты словно другой вернулся.

Это правда. В нём словно меньше снобизма, меньше этого начальственного «встань‑ляг‑лаять».

Будто ушло это ощущение, что в любой момент меня могут растерзать или поставить на место.

Исмаилов всё ещё, несомненно, хищник. Но почему-то я не чувствую себя так, что меня хотят растерзать.

— Сложные дни были, — морщится Таир. — Неважно. Считай, что сегодня отдыхаю.

— От статуса мудака? — фыркаю я, поддувая пар от свежезаваренного чая.

— Это моё хобби. Круглосуточное.

Нет, ну точно изменился! Обычно его фразы — как ножницы по стеклу, а сегодня будто резиновый мяч: ударяет — и отскакивает без заноз. Он разговаривает почти как нормальный человек.

Где подвох?

Таир слишком расслаблен: сигарета тлеет между пальцами без спешки, плечи опущены, уголки губ — мягче. Даже голос, обычно с нажимом, сегодня ложится бархатом.

И это вызывает подозрения. Слишком уж спокойно. Слишком… Дружелюбно? Ну ладно, дружелюбие у него — с жалом, но колоть им он перестал.

Сомнения ползут по позвоночнику, как холодная вода, а под рёбрами, наоборот, теплеет.

Стук в дверь заставляет вздрогнуть. Я никого не ждала. Перевожу взгляд на Таира.

— Я заказал нам завтрак, — спокойно говорит он и, даже не повернув головы к двери, бросает: — Войдите!

Замок глухо щёлкает, створка мягко отходит. Входит сотрудник отеля с тележкой: хромированная кромка, белые колпаки на тарелках, густой запах кофе.

Нет, с Таиром точно что‑то не так. Где он во сне стукнулся — вопрос отдельный, но мне это даже нравится.

Пока Таир ведёт себя почти как человек, я буду этим наслаждаться.

Ну а что, может реально во сне ходил? А я его поцеловала, и вместо ублюдка проснулась версия «лайт»?

Сотрудник отеля ловко паркует тележку у края ковра и один за другим снимает тяжёлые металлические крышки. Воздух тут же наполняется вкусными ароматами.

Под одним колпаком — золотистые вафли с глубокой решёткой, ягоды; под другим — омлет с золотистой корочкой. И полно других закусок. У меня в животе невежливо рычит.

Таир даёт сотруднику чаевые. Тот коротко кланяется и почти бесшумно исчезает, дверь мягко захлопывается.

Исмаилов берёт кружку с кофе; над ней поднимается плотный пар. Он пригубливает, а потом, не глядя, поднимает сигарету к губам и медленно затягивается.

Мужчина выглядит собранно‑расслабленным.

— Ты особое приглашение ждёшь? — хмыкает он. — Или чего‑то особенного? Только скажи, кис, и…

— Пф-ф, я обойдусь без разговоров с тобой, — отрезаю, закатывая глаза, но ноги уже несут к тележке.

Опускаюсь в кресло напротив, вытягиваю руку к вафле. Она горячая — тепло приятно жалит подушечки пальцев.

Аккуратно отламываю уголок, пар касается губ, и я забрасываю кусочек в рот. Я жую медленно, закрыв глаза на секунду: это невероятно вкусно.

Ладно. Плевать, что там с Таиром происходит. Пусть его психолог сидит с платочком и рисует схемы «почему я такой и что с этим делать».

Мне сейчас достаточно того, что вафля вкусная и меня кормят, а не отчитывают.

Я тянусь за вторым кусочком и чувствую, как настроение тихо переползает из серой зоны в янтарную.

Я не могу удержаться и стону. Потому что это настолько вкусно, что уверена — боги именно этими вафлями и питаются.

Запиваю апельсиновым соком. И едва не давлюсь, потому что замечаю, как Таир смотрит на меня.

— Что? — хмурюсь.

— Да вот понять пытаюсь, — он тянется к сигарете. — Ночью не получилось соблазнить, сейчас пытаешься?

— Что? Нет! Оставь свои извращенские фантазии при себе!

— Ну стонешь ты так, будто напрашиваешься на то, чтобы тебя хорошенько выебали.

— Ты… Ты ужасный и похабный! Боже, это просто вкусно! Попробуй сам!

— Обойдусь.

Он дёргает уголком губ и снова берёт кофе. Пьёт медленно, смотрит пристально. Ест — ничего.