— Извините, мама, — добродушно улыбаюсь ей, отчего на лице женщины застывает гримаса ужаса. — Присела перекинуться парой слов с сестрой. Сейчас вернусь на свое место.

Глазами нахожу самое большое место во главе стола — ну точно, здесь и сидит, должно быть, князь. Прикидываю, где будет его правая рука и иду в том направлении.

— Я не твоя мать, мерзавка, не смей меня так называть, — шипит мне на ухо Мария, хватая за локоть.

— Но ведь мама любимого мужа для меня как мать, — невинно хлопаю глазами. Не знаю, отчего, но мне нравится видеть, как в бешенстве распахиваются глаза свекрови.

— Чтобы больше я такого не слышала! — не унимается она.

— А то что? — наверное, все же стоит немного приструнить свой язык, не ровен час, матушка князя прихлопнет меня прямо при свидетелях.

— Получишь по своим бесстыжим пухлым губам, — и я верю, что за ней не заржавеет: от хлещет только так. К счастью, в залу входит князь и все разговоры смолкают.

Его большая фигура нависает над сидящими за столом, коих набралось немало: сплошь бородатые мужики с умным видом, среди которых ярким пятнышком мелькает золотая головка моей Лизы.

— Приветствую, — кивает князь, проходит на свое место во главе стола. — Да начнется трапеза.

Он садится и оказывается между мной и своей матушкой.

Я кошусь краем глаза на него, подмечая, из какой тарелки он будет брать еду.

Есть ли вероятность, что Мария решит отравить меня прилюдно? Не знаю, но проверять не хочу. Поэтому следую четко тому списку блюд, что пробует князь.

— Как чувствуешь себя, жена? — обращается ко мне князь Всеслав. Он тянет руки к огромной просто запеченной тушке птицы, которая по очертаниям напоминает лебедя.

— Хорошо, князь, благодарю за беспокойство, — скромно потупив глазки отвечаю я. И, поскольку тарелка моя до сих пор пуста. прошу: — отломите и мне вот то чудесное крылышко, будьте добры.

Сказать, что князь удивился — ничего не сказать. Однако, крыло запеченной птицы в моей тарелке все-таки оказалось.

— Мне казалось, ты не очень жалуешь мясо лебедя, Ольга, — проницательно замечает князь.

Возможно, прежняя Ольга и не жаловала. А мне, скорее всего, предстоит бессонная ночь, в связи с побегом. К тому же, неизвестно, когда в следующий раз удастся покушать. Птичку жалко, но мне нужны силы и сытость.

— Вкусы меняются, — пожимаю плечами я. — А лебедь и вправду вкусный.

— Мне нравится, что ты повеселела, — улыбается князь. — Негоже княжне хмуриться, как это делала ты в последнее время.

— Так это ее нрав так проявлялся, сын, — вклинивается в наш разговор свекровь. — Оттого и потомства вам не видать.

Кажется, кусочек мяса встает у меня поперек горла. Какая же мегера!

— Но у вас-то потомство появилось, — слова вырываются сами собой в ответ на неприкрытое хамство. Не привыкла я к смирению, что же делать!

У свекрови, кажется, вода идет носом от моих слов. Она закашливается, и вокруг нее начинается суета.

И мне впору начинать переживать: что стоило сдержаться, дождаться ночи и побега? Я бросаю взгляд на Лизу-Злату, у которой, несмотря на наше неприглядное положение, смешинки в глазах.

Наверное, лучше сейчас по-тихому уйти, не дожидаясь продолжения банкета?

Я хочу встать, но к лавке меня пригвождает грубый голос князя:

— Куда собралась?

— Нехорошо что-то, — будет, точно будет нехорошо. Не спустит мне Мария моих слов.

И в подтверждении догадок слышу ненавистный голос свекрови:

— Врет! Все врет, гадина. Накажи ее, сын!

Друзья!

Чуть скорректировала график выхода прод и указала актуальный в описании к книге.

Следующая глава выйдет завтра и дальше согласно расписанию, без пропусков и изменений.

Спасибо, что вы со мной на страницах этой истории!

Князь не отводит взгляда от меня, буравит своими темными глазами.

И я не могу прочитать, чего больше в этом взгляде: удивления ли на то, что я вообще посмела голос подать? Злости ли, что задела его матушку? Хотя такую, как она, еще надо постараться, чтобы обидеть.

В зале тихо-тихо, никто не шелохнется. Лишь где-то вдалеке, с улицы, слышно ржание лошадей. Наверное, я совсем рехнулась, но вместо того, чтобы бояться наказания, думаю о том, как хорошо, недалеко есть эти животные. Наверное, можно позаимствовать парочку и ускакать с Лизой куда глаза глядят. Вот только то, что мы с дочкой ни разу не сидели в седле, может стать проблемой.

— В келью на сутки без единой крошки хлеба, — голос князя гулко разносится по зале, вырывая меня из собственных мыслей, — оставить только чарку воды.

Лишь спустя минуту, когда ко мне подходит один из слуг, кланяется и тихо произносит:

— Пройдемте, княжна.

Лишь тогда до меня доходит, что это на самом деле происходит со мной. В келью на сутки? Вот же…

— Ты всерьез? — пользуюсь тем, что князь смотрит на меня. — За что?

— Ты оскорбила мою мать

— Может быть тогда рассудим, сколько раз она оскорбила меня? И не просто оскорбила, — замолкаю, не то выдам себя и проговорюсь про ее коварный план отравления. А вот это уже точно лишнее.

— Слишком много стала говорить, — шипит рядом его матушка, желая добавить еще камешков в мой огород, но князь ее останавливает.

— Я свое решение не меняю. Ступай.

Пока я делаю шаг за шагом под пристальными взглядами присутствующих, сгораю от стыда и раздумываю, не взбрыкнуть ли. Но многого ли я этим добьюсь? Конечно, я могу поспорить и привести сотню аргументов в пользу того, что матушка князя ненавидит и гнобит невестку. Однако, велика вероятность, что таким способом я навлеку на себя лишь большее наказание. И потеряю самое ценное: время.

Вижу Лизу и как могу улыбаюсь ее. Стараюсь подбодрить: мол, не дрейфь, прорвемся.

— Она еще и улыбается, — доносится в спину уже до боли знакомый голос свекрови.

Впрочем, это последнее, что я слышу.

В сопровождении нескольких слуг я иду по длинному коридору к лестнице, что ведет вниз. Мы спускаемся, и чем дальше, тем сильнее ощущается запах сырости.

Вскоре оказываемся длинном узком помещении с множеством закрытых деревянных дверей по периметру, под ногами — земля.

— Спасибо, муж, — шепчу себе под нос еле слышно. — сплавил жену в подземелье.

Интересно, это вообще законно? Хотя, о чем это я. Судя по времени, в которое нас забросило с дочкой, такая практика вполне себе одобрена.

Замок тяжелой двери поворачивается со скрипом и та распахивается, являя моему взору крохотную каморку. От стены, что напротив двери, в узкое оконце сочится тусклый свет. Еще бы, отверстие ничтожно мало: с блюдце, пожалуй. У одной из стен я вижу узкую лежанку из дерева, без намека на матрас или хотя бы одеяло.

Осторожно вхожу, пораженная в самое сердце. Чудовище! Это же как надо любить свою маму и ненавидеть жену? Он сказал: келья? Да это одиночная камера для преступников.

Замок также со скрипом закрывается, отрезая меня от мира.

Сажусь на голую лежанку, уговариваю себя, что это все лишь на сутки. Надо потерпеть, да. Набраться злости, ведь она как ничто другое позволит осуществить задуманное.

Вечером с приходом темноты становится сложнее. Тут и там слышится шорох. Гоню мысли о крысах.

Живот начинает поджимать от голода, а руки потряхивает.

Мне вроде была обещана чарка воды?

Она была бы как нельзя кстати.

К ночи в келье становится еще и холодно. Легкое платье совсем не греет, я хожу из угла в угол, пока не выбиваюсь из сил. Но и на твердой койке мне нет покоя. Забыться сном не получается, как ни стараюсь.

По ощущениям уже наступает глубокая ночь, когда я вдруг отчетливо слышу голоса по ту сторону двери.

— Открывай. Это приказ.

Ну нет, не может этого быть. Она и здесь решила меня достать? Что ж, удобно и продуманно.

Страх липкой волной спускается вниз по позвоночнику, когда я понимаю, в каком положении оказалась: ночь, одиночная келья и совсем никакой защиты.