К полудню все три куба были разделаны.

Двор артели выглядел как поле после битвы. Медные обломки валялись повсюду. Большие листы, средние куски, мелкие обрезки. Змеевики — медные трубки, свёрнутые спиралью, теперь разрубленные на отдельные куски.

В центре — то, что осталось от кубов. Днища, пробитые и треснутые. Обрывки швов. Куски крепежа.

Это был хлам. Мусор. Но из этого мусора должен был родиться Зверь.

Кузьма ходил среди обломков, сортировал. В одну кучу — добротные листы, пригодные для нутра. В другую — средние куски, на заплатки и трубы. В третью — мелочь, на крепёж. В четвёртую — хлам, на выброс.

Я помогал ему. Поднимал куски, смотрел на свет, проверял на трещины.

— Этот? — показал он изогнутый лист с большой вмятиной посередине.

Кузьма осмотрел:

— Пойдёт. Вмятину выбьем. Металл целый, трещин нет. В средние.

Я положил в соответствующую кучу.

— А этот? — Обрывок с рваным краем, весь в окислении.

Кузьма покачал головой:

— Хлам. Слишком маленький, слишком рваный. На выброс.

Работа шла медленно. Каждый кусок нужно было осмотреть, оценить, решить.

К вечеру сортировка закончилась.

Четыре кучи. Кузьма подвёл итог:

— Добротных листов — восемь. Размер от метра на метр до метра на два. Это основа для нутра и котлов. Средних кусков — двадцать три. Размер от тридцати вершков до метра. Это заплатки, фланцы, крепёж. Трубок от змеевиков — семнадцать штук, общая длина аршин двадцать. Это паровод.

Он посмотрел на меня:

— Материала хватит. Впритык, но хватит. Если ничего не испортим при работе.

Я кивнул:

— Хорошо. Завтра начинаем выравнивание и подготовку. Листы нужно сделать ровными. Трубки — прямыми. Всё очистить от окисла, отполировать.

Кузьма согласился:

— Да. Это ещё дня три работы. Может, четыре.

Я подсчитал в уме: «Три дня на разделку — прошло. Четыре дня на выравнивание — впереди. Итого неделя на подготовку металла. Остаётся неделя на сборку, установку и испытания».

Слишком мало. Катастрофически мало. Но другого выбора нет.

Вечером люди расходились по домам. Костры догорали. Данила подошёл ко мне, вытирая руки — в ссадинах, мозолях, ожогах от горячего металла.

— Мирон, — сказал он устало. — Мы закончили на сегодня. Три куба разделали. Завтра начнём выравнивать листы. Разогреем в горне, выбьем на наковальне. Это долго, но возможно.

Я кивнул:

— Спасибо за работу. Отдыхай.

Я остался один.

Стоял среди обломков меди, смотрел на них в свете догорающих углей.

«Разделка закончена. Туша разрублена. Мясо снято с костей. Теперь начинается готовка. Превращение сырья в деталь, детали — в устройство, устройства — в Зверя».

«Не думай о том, что разрушил. Думай о том, что создаёшь».

Я кивнул сам себе. Мы превращаем хлам в надежду. Медный лом — в Зверя спасения. Это правильно. Это нужно.

Япошёл к своей избе.

Завтра новый день и новая работа. Выравнивание листов, очистка металла, подготовка к сборке.

Шаг за шагом. Удар за ударом.

Мы строили невозможное.

И с каждым днём невозможное становилось чуть более возможным.

Четвёртый день. Мастерская Кузьмы — сарай у дома Серафима.

Я вошёл и сразу почувствовал запах — резкий, едкий, обжигающий ноздри. Нечто химическое. Непривычное. Кузьма стоял у верстака, склонившись над глиняной миской. В миске что-то дымилось — густой желтоватый пар, поднимающийся ленивыми клубами. Рядом — несколько кувшинов, мешочки с порошками, деревянная ложка, тряпки.

— Что это? — спросил я, подходя.

Кузьма не поднял головы, продолжал мешать содержимое миски:

— Состав для спайки. Нашел его в библиотеке Школы когда-то давно, а вчера вспомнил о нем. Он просто выпал из книги.

— Покажи, — попросил я.

Кузьма кивнул в сторону стола. Там лежал лист бересты, исписанный аккуратным, мелким почерком.

Я прочитал.

'О спайке медной крепкой. Взять три доли толченого стекла, две доли буры, одну долю масла купоросного, да одну долю золы с дуба жженой. Сотворить из сего смесь и греть, доколе дым не явится.

Наносить на место спайки. Сие зелье окалину сгоняет, медь чистит и поры её отворяет, дабы свинец въелся накрепко. Ибо без сего варева спайка слаба есть и не удержит, а с ним — стоит нерушимо'.

— Ты пробовал? — спросил я.

— Да, — кивнул Кузьма, продолжая мешать. — Вчера. На маленьком кусочке меди. Хотел проверить, не обман ли это.

Он отложил ложку, взял тряпку, промокнул пот со лба:

— Мирон, это не спайка. Это колдовство какое-то.

— Что ты имеешь в виду?

Кузьма подошёл к другому концу верстака, взял маленький кусок меди — размером с ладонь. На нём было видно спаянный шов — тонкая серебристая линия свинца, соединяющая два куска.

— Смотри, — сказал Кузьма, протягивая кусок. — Это обычная спайка. Я спаял два кусочка меди обычным способом. Свинец расплавил, залил шов. Выглядит прочно.

Он взял молоток, ударил по шву. Тук! Шов треснул, развалился на две части. Свинец остался на поверхности тонкой плёнкой, не впитался.

— Видишь? — сказал Кузьма. — Свинец лежит сверху. Он не держится. Первый удар — и всё разваливается.

Он положил этот кусок, взял другой — такой же размер, тоже со спаянным швом.

— А это с зельем. Я намазал шов этим составом перед спайкой. Дым пошёл, медь зашипела, запенилась даже. Потом я залил свинец.

Он протянул кусок мне:

— Попробуй сломать.

Я взял молоток, ударил по шву. Тук!

Шов не треснул. Даже не дрогнул.

Ещё удар. Сильнее. Тук!

Ничего. Шов держался крепко.

Я присмотрелся. Свинец в шве выглядел… по-другому. Не как слой сверху, а как будто он впитался внутрь меди. Стал частью металла.

— Как это возможно? — спросил я тихо.

Кузьма развёл руками:

— Не знаю. Я же говорю — колдовство. Это зелье… оно медь жрёт. Не снаружи, а изнутри. Оно вскрывает ей нутро, открывает… не знаю, как назвать… душу? Пустоты внутри металла? И свинец туда впивается. Намертво. Становится единым целым с медью.

Он посмотрел на меня:

— Это не обычная спайка, Мирон. Это… алхимия. Превращение одного металла в другой. Это знание не из нашего мира.

Я молчал. Глеб внутри меня тоже молчал — ошарашенный.

«Состав. Химическое действие, которое изменяет строение поверхности металла, делает её пористой, позволяет припою проникнуть вглубь. Это… это искусство девятнадцатого века. Может, даже двадцатого. Промышленная спайка».

Как этот рецепт попал в библиотеку Речной школы?

— Сделаешь ещё? — спросил я. — Много. Нам нужно спаять нутро. Это большой шов. Длинный.

Кузьма кивнул:

— Уже делаю. Вторую порцию. Но составляющие… они странные. Стекло толчёное — это понятно, у меня есть осколки сосудов. Буру я раздобыл у старой Феклы, она ей бельё стирает. Золу дубовую — из печи. Но кислота купоросная…

Он показал на маленький кувшин в углу:

— Это я нашёл у Никифора. Он ею чернила разводит. Но её мало. На одно нутро хватит. На второе — нет. А нам нужно несколько котлов спаять, трубы, заплатки…

Я нахмурился:

— Где достать ещё?

Кузьма пожал плечами:

— Не знаю. Купоросную кислоту делают из медного купороса. Это яд. Им протравливают дерево от гнили, лечат скот от паразитов. Может, у кого-то в деревне есть. Но мало. Точно мало.

Я подумал:

— Спроси у всех. У Серафима, у братьев, у Анфима. Собери всё, что есть. Каждую каплю. А если не хватит…

Я замолчал. Если не хватит — швы будут слабыми. Нутро даст течь. Зверь не заработает.

«Нужна кислота. Много кислоты. Или иной состав. Но рецепт один. Других нет».

— Я спрошу, — пообещал Кузьма. — Сегодня обойду всех. Может, найдётся.

Он вернулся к верстаку, продолжил мешать содержимое миски. Дым всё шёл — густой, жёлтый, едкий.

Я подошёл ближе, заглянул в миску.