Иван солдатом был, а вот зеком - нет. Бог миловал, хотя, лучше не зарекаться. Ведь сейчас хотя и без тюрьмы, да с сумой. Одно слово: маргинал. Причем, по доброй воле.

И вот занесло же на кладбище. Пришел не к родителям, а на могилку своей учительницы. Уже почти истерлась надпись на шикарном по здешним меркам мраморном надгробии:

МАРТА ФРАНЦЕВНА КЛЯЙСНЕР

УЧИТЕЛЬНИЦА С БОЛЬШОЙ БУКВЫ

 1925-2009

ОТ БЛАГОДАРНЫХ УЧЕНИКОВ

Креста нет, из сакральных знаков - только звезда. Хорошо пожила. Во многих смыслах. Ушла предпоследней "из могикан". В мозгу навечно засело это ее: "Детки мои..." И куда теперь разлетелись все детки.

Когда Иван был молод, не сильно интересовался судьбою немки, преподававшей одновременно русский с литературой, да еще и фашистский язык. Ну, живет себе монахиней - и ладно. Военное женское поколенье почти все такое. Своих детей у нее не было, зато все - "детки". Сотни, тысячи детей, которых теперь разбросало по всей планете. А умерла незнамо как. Нашли по весне в ее домике иссохшуюся мумию, посередь горницы. Издержки одиночного существования. Может, Марту Фанцевну ограбили и убили. По крайней мере, денег органы не нашли. Или нашли, но не сказали, а уголовное дело заводить не стали, списали на естественную смерть. В то время в Истомине еще жили прокуроры да судьи - мрачный и скрытный народ, прямо как тати лесные. По крайней мере, в ту эпоху менты в село заезжали. А теперь никакими пинками не загонишь.

Судьба Фрау (так за глаза называли Марту Францевну дети) сложна, хотя и была она светлым человеком. По крайней мере, Иван был слишком молод, чтобы понимать. Это потом, изучая новейшую историю страны, он кое-как восстановил картину и даже собрал факты.

Фрау была из поволжских немцев. В 1941-м семью Кляйснер сослали на лесоповал, в поселок для спецпоселенцев Мирный, километров в сорока от Истомина. Мирного уже нет, там тайга, а узкоколейку разобрали. Так вот... подружилась Марта с местным парнем, его звали Василий Смирнов. Васю пужали, что он с врагом родины снюхался, грозили статьей, а он не боялся. В 42-м Васю обрили - и на фронт. Марта обещала дождаться, он дал слово вернуться. Он слово не сдержал, а она - сдержала. То есть, в том же 42-м пришла депеша, что де красноармеец Василий Смирнов пропал без вести под Демянском. Не поверила только Марта. И всю оставшуюся жизнь - ждала.

Чудом, вопреки статусу и поражению в правах, поступила в учительский институт, вернулась в Мирный, а когда там закрылась школа - перебралась в Истомино. Скорее всего, у Марты с Василием ничего и не было. Так, юношеское увлечение. Впрочем, так ли это важно...

Иван теперь понимает, что немка была красива, прям "истинная арийка" с нордическими чертами. Вероятно, были претенденты, но женщина не сдалась. А, может, все дело в характере и склонностях.    

Фрау и впрямь была Учительницей, надгробие не врет. Она в своих учеников вкладывала всю свою душу. И, видимо, нерастраченную любовь. Иван, будучи старшим школьником, часто вступал с Фрау в споры, и не только на уроках. Вопросы задавал дерзкие, даже позволял себе сомневаться в целесообразности советской власти. Фрау мягко гасила его выпады, искренне доказывала неправоту. Она вообще была апологеткой коммунизма. Коммунистическая святая. То ли противоречивая натура у него такая, то ли подспудно был неравнодушен к женщине, сохранявшей привлекательность и после 50-ти. Всегда в безупречном платье, с аккуратной прической, чистенькая такая. Одно слово: Фрау.

Погост зарастает, еще лет пять - и будет здесь лес, глухие джунгли. Некому бороться с природой, чтобы отвоевывать у нее память о предках. Два года не ходил на кладбище, а вот теперь что-то потянуло, причем, именно к Фрау. Минута душевной слабости.   

- Ну, что, брат, - обратился Иван ко псу, старательно делающему вид, что дремлет, - пора, наконец, что-то делать.

Сфинкс широко раскрыл глаза. Но позы не поменял. Похоже, делать ему ничего не хотелось, даже хвост зверюги перестал жить своей бурной жизнью, замер.

- Ага, - рассудил человек, - легче ни хрена не делать, а бананы сами упадут. Только, дружок черномазый, бананов здесь не растет, вот ведь какая незадача.

   Вдруг показалось, что все это уже было когда-то, в другой жизни. То ли своей, то ли вымышленной.

- Ладноть, пойдем, что ли, домой. - Иван вгляделся в экстерьер пса. - Да вроде ты мальчик. И как же мне тебя звать?

Собака, по виду, кстати, молодая, глазищами дала понять: все равно.

- Гуталин... Пират... Бумер... Будешь Манделой. Мандела, голос!

Черный звонко гавкнул.

- Ученый. Типа меня. Значит, беспутный. И вообще... Мандела - уважаемый человек, а не то, что ты подумал. Понял?

Собака, кажется, кивнула. Иван приметил, что на шее пса след от ошейника. Сорвался с цепи? Цепные псы на свободе обычно добрые.

- Хорошо, коллега, быть киником, - рассуждал человек, - ни тебе приличий, ни обязательств. Где хочу - там и обитаю. Тольки киникам боги подают. А тебе? А, Мандела?

Собака мелко заскулила.

- Ну и что ты натворил, за что тебя выгнал предыдущий хозяин... Признавайся, чего уж. Кур передушил? Или насрал где не положено... - Иван осознал, что существо ему все же нужно. В качестве собеседника. С момента отправления из деревни в большой мир - а это было очень-очень давно - домашних животных Иван не держал, а потому отвык и собак побаивается. Этого он тоже опасался. Мало что у косматого на уме. Пес, приподняв ухо, слушал. Держался на почтительном расстоянии, чуть сзади. - Вырос, стал неприкольным - и тебя отправили на вольные хлеба? Да ладно. Ты ведь тоже не спрашиваешь о моем прошлом. Кому оно на фиг интересно? Есть только миг, которое мы именуем настоящим, все остальное - пространство вероятностного. Понимаешь, о чем я?

Мандела кивнул.

Сквозь щель в заборе за человеком с собакой наблюдала старуха. Когда двое пропали из виду, женщина проворчала:

- Пришла беда - отворяй ворота...  

Профэссор

- ...кислых щей. Ты еще добавь что доктор… этих... наук. Каких? Напомни...

- Хвилософских. Хома Брут. Помнишь? А вообще, все это не смешно.

- Смешно, смешно. Только еще и страшно. Все беды от наук. Особенно - умозрительных. Вспомни учителя Мао, двуглавого Маркса-Энгельса и прочую шелупонь.

- Все беды - от дураков, которые думают, что...

- Дураки обожают собираться в стаи, а впереди - профэссора. Во всей своей красе.

- А позади журналисты. Ищут, кого бы обслужить. Вторая древнейшая. Хотя, нет - первая.

- Интересно, и почему?

- Потому что. Только ваш брат способен убедить женщину в том, что секс-услуги - священная обязанность.

- Не-е-ее. Это ваша шайка-лейка подводит теоретическую базу. Мы лишь резонируем.

- Теоретики не убивают. Находятся применители, у которых руки чешутся.

- Убивают, убивают. Силою мысли.

- А есть еще информационные киллеры. Юзающие дар убеждения.

- Информация - еще не идея. Как раз больше всего жертв - от идей, герр профэссор.

- Вот и я о том же, мсье золотое перо. Всегда подвертываются дураки, которые думают, что убийство - практическое приложение к теории.   

- А может хватит все это ваше бодание?! - Обрывает Рита.

Рита... невольно к ее берегам влечет Ивана неведомая сила. Рыжая бестия, беда с зелеными глазищами. Хвастов у нее в гостях. Схлестнулся с другим "поклонником", корреспондентом местной районки "Верный путь" Витьком Антоновым. Это они делают часто. В смысле, гостят у Риты. Схлестываются все же не всегда. Но частенько. Иван знает, чем зацепить противника. Но решающий удар - по поводу его провинциальности и небрежных литературных опытов оставляет на финал. Хорошо смеется тот, кто смеется в последний раз, а добивать надо с серьезным выражением лица и брутально. Это унижает особо.

И Витек знает, чем задеть. Иван действительно доктор наук - философских. А начинал и в самом деле на кафедре марксистско-ленинской философии и политэкономии, будь они неладны. Зря он, кстати. Фрау хотя и была убежденной коммунисткой, оставалась чистейшим и светлейшим человеком. Может, потому Хвост и выбрал такое поприще. А мерзавцы способны обезобразить любое учение. Именно мерзавцы, а не дураки.