Да, рассудил мальчик, это человек как минимум самодостаточен. Ему ничего не надо, ибо он все нашел. Одна несуразица: не станет дворника - деревня метельщика станет такою же, как все. Она и так уже жертва Тлена, но хотя бы отличается макияжем. Вот если бы в этой деревне появились еще и плотник, печник, булочник, молочник, лекарь, сказочник и прочие Мастера - вот это было бы селение! А так - сплошная сумятица.
На окраине следующей деревни промеж двух сосен раскачивался гамак. В нем возлежал толстый человек. Ну, очень толстый - прямо гора сала. Сосны почтенно прогибались в такт качанию. Приблизившись, мальчик увидел, что толстяк дремлет. Жирные губы извергали утробный звук. Мальчик, в котором, как и во всяком ребенке, живет бесеныш, сорвал травинку и пощекотал волосатый нос.
Толстяк чихнул. Мальчик разливисто засмеялся. Взрослый открыл глаза, выпучил их наподобие рыбы и спросил:
- Ангел?
- Нет. Пока еще нет. - Честно ответил мальчик.
- А я - мыслитель. Когито эрго сум.
- Трудное у тебя имя.
- Ха! - Толстяк с немалым усилием, кряхтя принялся выбираться из гамака. Мальчику показалось, прошла вечность, прежде чем очередной странный тип принял вертикальное положение. Гипотеза о мире, который населяют лишь ненормальные - хотя слово "гипотеза" мальчику еще не было знакомо - нашла очередное подтверждение. - У-ф-ф... А похож на ангела. Смеешься ты звонко. Давно не видел детей. Думал, вас уже и не существует.
- Я тоже долго не видел взрослых. А теперь вот довелось.
- Все относительно. Люди до конца своих дней остаются детьми. То есть, наивно верят в чудо.
- Ты мыслишь об этом?
- Да обо всем. Потому что мышление - единственное, что отличает нас от животных.
- А вера?
- Бог зверей - голод. Он ими управляет и заставляет свершать поступки. Вера в Бога Голода у животных очень даже сильна. Поскольку Голод действует и на нас, людей, следовательно, мы тоже отчасти звери. Но наш Бог так же порождает в нас несколько иные психические процессы. Ибо имя нашего Бога - Духовный Голод. "Не сытое чрево обещаю вам, но вечный Голод Духа". Читал ведь.
"Пустобрех. - Подумал мальчик. Да к тому же, как и все жирдяи, вечно страдающий от голода".
- Я читать пока что не умею. - Ответил мальчик. - Не у кого было научиться.
- А вот это хорошо. Потому что книги на самом деле мешают самостоятельно мыслить.
- Разве ты книг не читал?
- В том-то и дело что да.
- Да – да или да – нет?
- Чаще всего просто смотрел в книгу чтоб только разглядеть эту… свою мыслеформу.
- А я слышал, книги - кладезь знаний.
- Дружок... все что надо знать о жизни, ты уже знаешь. Когда станешь читать, ты начнешь забывать. И чужие идеи выдавят твои собственные мысли. По сути, они убьют в тебе личность.
- Значит, у тебя своих мыслей уже и не осталось.
- Это беда.
- И ты существуешь за счет чужих мыслей.
- Именно так, мальчик. Та философия "у-вэй", которую я исповедую, придумана вовсе не мною.
- А что такое - философия у... как ты сказал... бей?
- Та задал два вопроса. Философия - любовь к размышлениям. "У-вэй" - идеология сказки. Что бы ты не делал, все выйдет как задумал сказочник.
- Разве мы - герои сказки?
- Нет. Мы - персонажи сказки, одни из.
- Твое "у-вэй" - тоже выдумка сказочника?
- Прелесть нашего мира в том, что никто не знает достоверно, кто он, зачем это ему и чем все закончится. Интрига.
- Надо же... одно время я думал, что и я, и все сущее - лишь фантазии цветка, который меня любил.
- У тебя поэтический дар, мальчик. Тебе надо сочинять.
- Пообщавшись с писателем, я твердо решил: сочинять не буду никогда.
- Каждый из нас что-нибудь себе - да воображает.
- Но ведь и колокольный секрет - не моя выдумка. А вдруг мы созданы не для того, чтобы выдумывать, а ради сохранения...
- Ты уверен, что секрет колокольный - не твоя выдумка?
Мальчик замялся. Он ведь не настолько наивен, чтобы признаваться во всем.
- Вот именно, - продолжил толстяк, - да - по большому счету ни что не ново под Луной, но всякий раз мы придумываем полутона. Изобретаем нюансы. Один мыслитель жил в бочке на берегу моря, другой обитал в золотом дворце. Я вот подвисаю между соснами. А по большому счету мы все трое придерживаемся одних и тех же принципов. Ничего не надо делать - все само собою образуется.
- Тебе не кажется, что все образуется вне зависимости от того, будешь ты что-то делать - или наоборот?
- На самом деле я кое-что делаю. Под моим весом прогибаются вот эти две сосны. Я влияю на мир даже при минимальном воздействии.
- Значит, твоя философия неправильная.
- И в чем же...
- Потому что ты хотя бы что-то делаешь просто потому что существуешь.
- Именно что существую. Мне остается только мыслить. Вот сбросить бы мне лет эдак тридцать и килограммов хотя бы восемьдесят! Я бы тогда может и пошел бы с тобой. Но, видишь ли, бытие определяет сознание.
- Вот видишь... ты занимаешься одним - а мечтаешь о другом.
- Угадал.
- Значит, твоя философия у-бей...
- У-вэй.
- Да, прости. Так вот, твоя эта философия - лишь средство самоуспокоиться.
- Скорее всего ты прав.
- Смею предположить, такова любая философия.
- Ты все время бьешь в яблочко.
- А ты не думал, что просто надо поменьше кушать и побольше двигаться?
- Скорее всего, я тебя не удивлю, сказав, что и это - тоже философия.
"Да, - подумал мальчик, - именно такая философия у соседа толстяка, метельщика".
- Неужели нельзя жить просто так, без всяких таких философий?
- Ты подумал, "когитотэрготсум" - мое имя. Это на самом деле мое кредо: я мыслю - значит я существую. Мальчик! А давай здесь жить вместе! В моей деревне обитали купцы, после них осталось столько провизии, что нам на сто жизней хватит! Будем праздно философствовать, вести диалоги в платоническом стиле.
- Ни в плутоническом, ни в каком другом ничего вести не хочу. Мне бы хотелось с кем-нибудь дружить.
- Разве диалоги – не дружба?
- Нет. Это словоблудие.
- Как знаешь, как знаешь... а ведь две головы - лучше чем одна.
Толстяк бухнулся в гамак. Сосны подались. Одна из них треснула - и повалилась. Мыслитель нехорошо выругался.
- Вот все твое у-вэй. - С укоризной произнес мальчик.
- Ты ж-жестокий. - Прокряхтел толстяк, с трудом подымая свое бренное туловище. - У меня может травма.
- Это точно. - Бросил мальчик на прощанье. Он действительно не испытывал к этому человеку ни малейшего чувства жалости.
С немалым волнением мальчик ступал в село. Что это именно село, путник осознал, увидев церковь. Впервые в своей жизни мальчик созерцал настоящий храм. Да, торчащее на горушке строение значительно обветшало, несколько покосилось, но у него была колокольня. А колокольня - это дом для колоколов.
Взойдя на верхотуру, мальчик с сожалением обнаружил, что колоколов нет. Лишь только один язык величественно валяется на полу. По языку видно, что он принадлежал колоколу пудов на сто. И лишь только унылый ветер гулял под сводами.
Оглядев окрестности, мальчик не заметил в селе людей. Зато хорошо была видна долина реки, вдоль которой тянулась вдаль цепочка деревень - тех самых, по которым маленький странник недавно прошел. Велика ты, Матушка-Расея!
Мальчик, легко вздохнув, спустился на грешную землю. В сам храм заходить что-то не захотелось; мешала почтительная боязливость. Он побрел одичавшей улицей, ища, где бы можно переночевать. Столь насыщенный день близился к завершению, да уже и слипались глаза.
- Стоять! Руки вверх! - Услышал вдруг мальчик резкий окрик.
Он выполнил приказ. Из-за перекошенного угла сарая вышла женщина. Воинственен был ее вид: огненно-красные волосы, кожаные штаны, патронташ через плечо, на поясе висит большой нож, в руках - громадное ружье. А взгляд - как у дикого кабана. И все-таки это была женщина.
