Я не писала Каховскому и не звонила — зачем? Да он наверняка меня и заблокировал.

Я была предательницей. Грязной, неверной тварью, растоптавшей его доверие.

Он доказал, что хотел. Он сам разыграл этот спектакль.

И хоть я знала, что ни в чём не виновата, мне от этого было не легче.

Тяжелее. Ведь я ему верила. Верила до конца.

Получив в подарок картину, он сохранил лицо. Не смешал меня с грязью при всех.

Но он хотел доказать, что я такая же, как все, — и он доказал.

Хотя по факту предательницей была не я, предателем был он.

Он меня предал. Подставил. И бросил.

И я себя чувствовала не просто использованной, обманутой и униженной.

Я себя чувствовала убитой.

Два дня я пребывала в состоянии не жизни, не смерти.

А потом на пороге моей коммуналки появился Феликс.

С помятым лицом и бутылкой виски.

Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, будто не знал, зачем пришёл.

— Можно? — спросил он, не поднимая глаз.

Я молча отступила в сторону. Да пусть заходит. Всё равно хуже уже не будет.

Он прошёл внутрь, поставил бутылку на стол, огляделся.

— У тебя… уютно, — выдавил он, и я усмехнулась.

— Да, особенно вот этот угол с мусорным ведром. Или вот эта разбитая чашка — настоящее произведение искусства, — поставила я перед ним бокал с отколотым краем. — Извини, другой нет.

— Ничего, — разлил он виски.

Мы пили молча. За окном шёл дождь, и капли стучали по подоконнику, как метроном, отсчитывающий время до чего-то неизбежного.

— Там это, Каховский себя тоже уничтожает. Пьёт. Срывает сделки. Никого не хочет видеть.

Он остался один на пепелище, которое сам же и устроил, — наверное, должна была я обрадоваться, что ему так плохо, но я чувствовала что-то противоположное.

Ирония в том, что я всё ещё его любила и его боль — всё ещё была моя боль.

— Он тебе заплатил, да? — спросила я, глядя в янтарную жидкость в своей чашке.

Феликс поднял на меня удивлённые глаза.

— За что?

— За весь этот спектакль, — я горько усмехнулась. — За картину, за поцелуй, за унижение. За то, чтобы доказать, что я такая же, как все.

— Что-то я не пойму… — начал он, но я его перебила.

— А что тут понимать, Феликс? Он тебя нанял разыграть этот спектакль, бросить мне в лицо, что я его предала, и выставить. Доказать, что все бабы — стервы и я одна из них.

Феликс смотрел на меня, и его лицо медленно вытягивалось. Удивление сменилось недоумением, а потом — ужасом.

— Лера, ты о чём?

— Перестань, Феликс! — я стукнула чашкой по столу. — Хватит играть! Он всё знал! Он подстроил нашу «случайную» встречу на дороге, цитировал мне Бродского и сам же раскрутил ту чёртову потёкшую трубу, которую ты приехал чинить. Это всё была игра!

— Нет… — прошептал Феликс, отшатываясь. — Каховский здесь совсем ни при чём. Но я… я рассказал всё это… Ане.

Моё сердце пропустило удар.

— Кому?

— Ане. Моей девушке. Она… спрашивала. То есть мы просто болтали. Она обо всём меня расспрашивает, — зачастил он. — И я рассказывал ей о тебе, потому что ревновал её к Каховскому. Хотел, чтобы она поняла — у него есть ты, и не надо больше лезть в его жизнь. Мне казалось, она излечилась.

Теперь я не понимала, о чём он.

— Подожди, Аня — твоя девушка?

— Да.

— Такая, рыжая, с зелёными глазами?

Он кивнул.

— Вы познакомились, когда она ещё жила с Каховским?

— Да, — он снова кивнул.

— И она изменила ему с тобой?

— Да, — он снова машинально кивнул, а потом поспешно замотал головой. — То есть нет. Как она могла ему изменить? Помыть у меня полы? — он хмыкнул. — Они никогда не были вместе.

— Ты только что подтвердил, что она жила с Каховским.

Чёрт! Не надо было ему наливать. Да и самой пить. Мы оба совсем запутались.

— Так жила или нет?

— Жила. В одной квартире. Она работала у него домработницей. У неё была своя комната и круг обязанностей. Но потом она решила, что у него к ней чувства, забралась к нему в постель. Но Каховский шутку не оценил и её уволил. Это её задело. И она стала его преследовать.

— И он добился судебного запрета, чтобы оградить свою жизнь от неё? — догадалась я.

— Ну да. Тогда у неё, мягко говоря, совсем съехала крыша. Я думал, это осталось в прошлом, но…

— Но?!

— Да. Я думал, у нас всё хорошо. Мы вместе. Каховский забыт. Но потом появилась ты. И она… В общем, это не Павел, это она заставила меня и картину эту сделать, и тебя соблазнить. Грозила, что меня бросит. И картину я делал искренне, с душой, правда хотел, чтобы Пашке понравилось. Она же не про меня, она про него, про вас. Это на него ты так смотришь. И в этом взгляде так много, что мурашки по коже. А тот дурацкий поцелуй… Лер, прости меня за него. Я не должен был. Я всё сделал, как она хотела, а она… она всё равно ушла…

И он заплакал.

Господи, помилуй! Я совершенно не знаю, как утешать плачущих мужиков.

Но, чего уж, обняла. И пока, положив голову мне на плечо, Феликс всхлипывал, я гладила его по волосам и рассказывала, какую историю рассказала мне его больная на всю голову подружка. И я ведь ей поверила.

— Почему ты не спросила ни о чём Каховского?

— Не знаю. А зачем? Зачем мне было в нём сомневаться? Правда ведь всё равно рано или поздно вылезла бы наружу. Только я надеялась, что не так. Но мне и в голову не пришло, что про трубу, Бродского и аварию рыжая узнала от тебя. Подожди, — я остановилась. Он поднял голову. — А Жанна? Кто такая Жанна?

— Она работала у Каховского до Ани. Но ей было лет шестьдесят, и у неё был муж. Когда Павел взял на работу Аню, он помог им купить какой-то домик в деревне, куда они хотели перебраться, и даже иногда их навещает.

— А про то, как они познакомились? В кафе?

— Это чистая правда. Только это была случайность. И он предложил ей работу, чтобы самой платить за кофе и бросить на хрен того жмота.

— А она приняла его заботу за то, чем оно никогда не было, — тяжело вздохнула я.

Бесфамильный тоже вздохнул. Он вроде успокоился и даже протрезвел, хотя печаль его не оставила. И была мне так близка и понятна.

— Я одного не могу понять: неужели он поверил? — с чувством покачал головой Феликс. — В тот дурацкий поцелуй, за который ты прокусила мне губу? В то, что между нами действительно что-то было?

— Может, твоя Аня была не так уж и далека от истины. Он боялся измены — и он её увидел. Пусть не сам подстроил, но поверил? — я тяжело вздохнула. — Он сказал, что ему надо подумать. Одному.

— Так он вернулся, а тебя нет. Ты же ушла, — ответил Бесфамильный.

— Разве он не этого добивался?

— Тогда какого чёрта пьёт? — вели мы следствие, как герои «Иронии судьбы» в бане, пытаясь понять, кто из нас должен лететь в Ленинград.

— Потому что любит тебя, дурак. Ты разбила ему сердце. Вот и пьёт.

— Но я же… Чёрт!

— Мне жаль, — виновато вздохнул Бесфамильный. — Жаль, что я поверил Аньке. Жаль, что готов был на что угодно ради неё.

— И мне, Феликс, жаль, что я её слушала. Она обоих нас использовала.

— И мы оба, как два идиота, повелись, — покачал он головой.

И не знаю, должно ли это было меня успокоить, что не одна я здесь такая дура.

Но Каховскому от этого точно было не легче.

Лёд, сковавший моё сердце, треснул и рассыпался.

— Тебе пора, — схватила я сумку и сунула ноги в кроссовки.

— А ты куда? — удивился Феликс.

— Исправлять то, что она наворотила. Ты знаешь, где он?

— Дома. Я же только что от него.

Каховский сидел на полу перед картиной среди пустых бутылок.

Небритый, в той же рубашке, что три дня назад надел на праздник, с красными глазами и бутылкой какого-то дорогого алкоголя в руке.

Он поднял на меня тяжёлый взгляд, и в его глазах не было ничего, кроме пустоты.

— Пришла добить? — его голос был хриплым и глухим. — Сказать, что теперь с Феликсом? Что ж, поздравляю, Феликс — хороший парень. Не то что я.