— Да я вроде и не… — становилось мне всё страшнее.

Она покачала головой, не дав мне договорить.

— Там не много от тебя и зависит. Бокал шампанского. Откровенная фотосессия. Слово за слово. Его камера, которая так тебя любит. Его руки, что знают тебя лучше, чем ты сама. И ты уже не понимаешь, где заканчиваешься ты, а где начинается он.

По спине побежал холодок.

— Всё это иллюзия, моя хорошая, — сказала она, словно это я была младше неё и намного. — Иллюзия близости, доверия, безопасности. Но это ловушка. Ты думаешь, что всё под контролем, а на самом деле с тобой просто играют. Это тест.

— Тест?!

— Да, тест на предательство.

— А ты? Ты с Феликсом переспала? — сглотнула я.

— Я любила Каховского. До неба. Выше неба. Но да, с Феликсом я переспала.

— Зачем?

Она развела руками.

— На самом деле это всё равно ничего бы не изменило. Каховский выбрал меня по единственной причине, как, впрочем, и тебя, и Жанну, и всех, кто были до нас, — чтобы доказать, что все мы лживые, вероломные, похотливые стервы. Все одинаковые. Все — предательницы.

— И всё это подстроено только ради этого?

— Увы и ах…

Мой телефон взорвался звонком.

— Да, — ответила я Феликсу.

— Ну и где ты? — спросил он.

— Еду… я… уже еду, — машинально глянула я на часы.

— Ну, жду, — ответил он и отключился.

— И что мне делать? — задала я, конечно, глупейший в мире вопрос, но умнее в голову ничего не пришло.

— Я не знаю, — пожала плечами Аня. — Жанка вернулась к бывшему. Я как дура бегала за Каховским, всё пыталась что-то ему объяснить, доказать, вымолить прощение. В итоге он подал на меня в суд за преследование, и у меня судебный запрет — мне нельзя к нему приближаться. Но ни я, ни она ничего не знали, а ты — знаешь.

— А в Венецию вы ездили? — зачем-то спросила я, словно это что-то могло объяснить, дать мне преимущество, показать, что я не одна из них.

— Нет, — покачала она головой. — Мы вообще никуда не ездили.

— А друзья? К вам приходили его друзья?

— Нет, конечно. Я про них и не слышала. Мне казалось, мы вдвоём на всей Земле. Хотя ни с моими друзьями, ни с родителями он знакомиться тоже не стал. Но, может, у вас всё иначе, — пожала она плечами и встала.

«У нас всё так же», — наверное, должна была я ей ответить.

Было всё так же, но теперь нет, ведь я всё знаю.

— Аня, — окликнула я, когда она махнула рукой, давая понять, что её миссия закончена. — Но почему? Зачем он?.. — Подхватив сумку, я пошла с ней рядом.

— Феликс сказал, мать Павла бросила, когда ему было семь. Ради мужика. И злая бабка, которой он был не нужен, была вынуждена его растить и за это ненавидела. Наверное, она ему это и внушила, что все бабы — вероломные твари. А потом его жена ушла к партнёру по бизнесу. И лишь подтвердила то, что он и так знал, но ещё, возможно, не хотел верить.

— Жена, точно. У него же была жена.

— Да. И он её любил. Это его и сломало. И превратило в монстра, что не щадит никого. И тебя он тоже сольёт. Раз познакомил с Феликсом — уже сливает.

— А Феликс? Он кто?

— Ну, как бы никто. Каховский просто ему платит. И он делает что велено. Но я не осуждаю, каждый зарабатывает как может, — развела она руками.

Я вызвала такси, понимая, что опаздываю и ни о каком автобусе уже не может быть и речи.

Оно подъехало меньше чем за минуту.

Аня пошла пешком.

Я видела, как удаляется её хрупкая одинокая фигурка, как она накинула капюшон — на улице моросил дождик.

И не хотела ей верить, и не могла не верить.

— Я хочу изменить маршрут, — сказала я водителю.

Так всё или не так, но к Феликсу я не поеду, судьбу искушать не буду.

— Как прошло? — спросил меня Павел.

Он встретил меня дома. С бокалом вина, в домашних брюках, он выглядел таким беззаботным, родным и уютным.

— Что прошло? — рассеянно спросила я.

В голове звучало: «Но, может, у вас всё иначе» — спросила она с издёвкой, словно эта девочка с потухшим взглядом не давала нам ни одного шанса. Но готова ли была его дать нам я, особенно сейчас, когда с такой остротой понимала, что, наверное, живу иллюзиями? Что всё это морок, декорация, спектакль. Шоу, где для меня всего лишь уготована роль — и я играю её точно по его сценарию. Я даже Бродского заказала, дура.

— Ты же сказала, что идёшь после обеда на УЗИ, — напомнил Каховский.

— А, господи, да, — я совсем забыла, что соврала. На УЗИ я была с утра. Меня уже несколько дней тошнило, но тест на беременность был отрицательный.

— Всё нормально. Просто осадок в желчном пузыре. Надо попить лекарства, а в целом не о чем беспокоиться.

— Ну, слава богу. Я переживал, что зря тебя послушал и с тобой не поехал. Я бы тебя свозил, — обнял он меня, зарылся лицом в волосы.

— Ты работал, Паш. И я не хочу привыкать. Вдруг у тебя опять будет сложный проект, а я сама ни гайку не закрутить, ни до больницы не доехать, — отстранилась я.

Он какое-то время с каменным лицом обдумывал мои слова.

— Понял. Принял, — кивнул он. — Согласен, я вёл себя как свинья, совсем отвык от того, что живу не один. Проведу работу над ошибками. Венеции всё же было маловато?

— Венеция была прекрасна. Не знала, что это были откупные.

— Э-э-э… — он словно не знал, что сказать, и я не должна была облегчать ему задачу, но ещё не привыкла думать о нём плохо. — И-и-и… я снова всё испортил.

— Нет. Просто не покупай меня, Паш. Я думала, ты хотел побыть со мной вдвоём, но для этого вообще не нужно никуда ехать. Мне важен ты, а не Венеция.

— А мне — ты, — сказал он задумчиво.

И я понятия не имела, о чём он сейчас думал. И не знала, хочу ли знать.

Я решила — плевать. Я хочу и буду ему верить. Пусть я окажусь всего лишь пешкой в его игре, но лучше быть преданной, чем предать. Я остаюсь. С ним.

— Ужинать будешь? — спросил он.

— Ты стоял у плиты? — улыбнулась я. — Ради меня?

— Не поверишь, но да. Правда, меня хватило только на запечённые бутерброды, но я старался.

— Тогда сейчас переоденусь и буду.

За столом мы обсуждали его день рождения.

— Сколько будет человек?! — округлила я глаза.

— Сорок. Но это только свои. Наконец познакомлю тебя с друзьями. Имей в виду, к ним прилагаются жёны и дети.

— Ты шутишь? — не знала я, как вписать его заявление в свою новую реальность, и не могла этого не делать, хотя, может, и не стоило бы.

— Детей не надо было, да? — мучительно скривился он.

— Дети — это замечательно. Но для них же нужна отдельная программа.

— Будет им и программа, и отдельный стол, и даже отдельный зал с играми, аниматорами и шоколадным фонтаном.

— А день рождения точно у тебя? — улыбнулась я.

— Если честно, я такое раньше не любил, но с тобой хочется большого семейного праздника.

И праздник наступил. И, наверное, даже удался.

Если бы я ничего не знала, то и не чувствовала бы никакого подвоха.

Свой подарок — редкий эмигрантский прижизненный сборник стихотворений Бродского «Осенний крик ястреба» в ядовито-фиолетовой обложке, — я подарила Паше ещё утром.

— С любовью, Валерия, — прочитал он на вложенной открытке.

Позволить себе испортить форзац я не могла. И не стала мудрствовать с подписью.

— Не знаю, нравится ли тебе Бродский на самом деле или это был лишь способ пустить пыль в глаза, но теперь придётся любить, — улыбнулась я.

— Северо-западный ветер его поднимает над… сизой, лиловой, пунцовой, алой… — процитировал он, не заглядывая под обложку.

Я уже знала, что у него феноменальная память, но на самом ли деле он настолько хорош или неплохо подготовился, могла только догадываться, хотя всё ещё предпочитала думать первое.

На празднике действительно собрались все друзья Павла, что смогли приехать.