Конечно, это было безрассудно: я первый раз видела этого мужика. Но уж лучше с ним, чем с этим дебилом. Зачем я вообще с ним связалась? Зачем попросила забрать меня с работы? Уж лучше бы жила одна и ездила на автобусе.

— Значит, Лера? — водитель сел за руль, и в просторной машине бизнес-класса вдруг стало невыносимо тесно.

— Валерия, — кивнула я.

— Валерия, — он произнёс моё имя так, словно пробовал на вкус, катал на языке, как дорогое вино. — Красивое имя. И оно тебе чертовски идёт. А я Павел, но можно просто Паша. Далеко едем? — посмотрел на меня вопросительно.

— Мне хотя бы до ближайшей остановки.

— А не «хотя бы»? Это же я виноват, нарушил твои планы. Поэтому в полном твоём распоряжении.

— А своих дел у вас нет?

— У тебя. Давай на «ты», — мягко поправил он. — Теперь моё дело — исполнять твои капризы, — улыбнулся. — Итак?

Я назвала адрес.

— Слушаю и повинуюсь! — ответил этот джинн.

Мотор хищно взревел, автомобиль плавно встроился в плотный поток машин.

Я смотрела в окно на вечерний город и с какой-то фатальной покорностью, словно мне вдруг стал доступен дар провидения, понимала, что эта авария была не концом — началом. Но мне и в голову не пришло, что, возможно, гораздо более опасной игры, чем устроил на дороге Игнатов.

Паша. Павел. Павел Каховский. Обаятельный, циничный, успешный. Владелец IT-бизнеса, о котором он рассказывал с такой лёгкостью, словно нет ничего проще, чем заниматься оптимизацией рутинных процессов в тяжёлой промышленности. Разведён. Без детей. Тридцати пяти лет.

Но всё это я узнала намного позже. В тот день он просто подвёз меня до дома.

Я молчала всю дорогу. Не потому, что боялась, а потому, что пыталась уложить в голове произошедшее. Чувствовала злость на Игнатова, раздражение от всей этой ситуации в целом и странное, почти животное любопытство к человеку, сидевшему рядом.

Он тоже не произнёс ни слова, но это молчание было красноречивее любых разговоров. Он не пытался меня развлекать, не задавал глупых вопросов. Он просто вёл машину — уверенно, плавно, с той же хищной грацией, с какой подрезал нас несколько минут назад.

Каждый его жест был выверен и точен. Он был полной противоположностью Игнатова с его дёрганой, суетливой манерой вождения, и если бы только вождения.

Когда «Мерседес» остановился у моего подъезда, я даже не сразу это поняла. Просто реальность вернулась, выдернув меня из оцепенения.

— Приехали, — констатировал Павел, поставив машину на ручник.

Тишина в салоне стала плотной, почти осязаемой.

— Спасибо, — выдавила я, потянувшись к ручке двери.

Его рука мягко, но настойчиво легла на моё предплечье, останавливая движение. Я замерла, чувствуя тепло его пальцев сквозь ткань пальто.

Медленно повернула голову. В полумраке салона его глаза казались бездонными.

Его пальцы чуть сжались, и я почувствовала, как по телу пробежала дрожь.

— Позволишь дать тебе совет?

— Ну… да.

— Никогда никому не позволяй играть с тобой в игры и подвергать твою жизнь опасности.

Он убрал руку, и я ощутила внезапную пустоту на том месте, где было его прикосновение.

— Мне пора, — я снова потянулась к двери.

— Конечно, — кивнул он, давая понять, что не смеет меня задерживать. — Ещё только один вопрос.

Я замерла. «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, попроси мой номер!» — взмолилась я, как какая-нибудь тряпка, может, не упав слишком низко, но всё же наступив на горло гордости.

А может, это был вызов мирозданию. Ну, если сейчас он ещё и номер мой попросит, сегодня точно мой день: я не погибла — раз, я встретила мужчину своей мечты — два, и я ему не безразлична — три. Ну? Не безразлична же?

— Я буду не слишком самонадеян, если попрошу твой номер? — сказал Павел.

«Бинго!» — мысленно сделала я тот самый победный жест, резко согнув руку.

И вдруг засомневалась. Дать номер телефона человеку, в чью машину мы только что врезались? Человеку, который унизил моего парня? Слово «парень» по отношению к Игнатову вдруг показалось чужим и нелепым. Но, блин, и этот джинн был слишком хорош, чтобы в него поверить.

— Зачем? — спросила я, конечно, просто для успокоения совести.

— Чтобы позвонить, — ответил он.

Я смотрела на него, на его уверенный профиль, на то, как падал свет уличного фонаря на его скулы, и понимала, что проигрываю эту партию вчистую, даже не начав играть.

Продиктовала номер.

Он не стал его записывать, просто кивнул, словно запомнил с первого раза.

— Я позвоню.

— Когда? — спросила я скорее в шутку, чем всерьёз, но всё же с надеждой спасти себя от бессмысленного гипнотизирования телефона в ожидании звонка.

Павел был серьёзен:

— Сегодня.

Я решила, что выдержу оставшиеся до конца дня четыре часа, но, если он позвонит позже, не возьму трубку. Никогда. Если мужик не умеет держать слово, будь он хоть сам бас-гитарист Надежды Кадышевой, — досвидос.

Но он умел.

Мы проговорили почти до утра.

На следующий день он прислал цветы с запиской: «Надеюсь, твой день стал лучше. Как и мой, после встречи с тобой». А потом позвал на ужин.

Мне двадцать семь, были у меня мужики и до него, и до Игнатова, когда самое ценное, что мне дарили, — купон в пельменную, самое приятное, что говорили: «Охренеть, как ты сосёшь», а совместный просмотр сериала считался верхом романтики.

Игнатов был лучшим, но Павел Каховский был на голову выше всех.

Умный, сильный, страстный.

Он стал торнадо, штормом, ураганом, что ворвался в мою тихую гавань и перевернул всё вверх дном. Он увёл за собой, увлёк так легко и изящно, что я даже не заметила, как это произошло.

Игнатов просто… истлел смятым окурком на его фоне, стал блёклой фотографией из прошлого.

Хотя, конечно, так просто не сдался. Звонил, писал, встречал после работы, сидел у двери коммуналки, где у меня была комната и куда я вернулась. То грозился выкинуть мои вещи, то, наоборот, приглашал их забрать. В общем, был в своём духе — демоном противоречий, что когда-то меня в нём привлекло, но потом и оттолкнуло. Увы, он не имел ни одного шанса не то что меня вернуть, даже задеть. А потом я и вовсе переехала к Павлу и ритуально заблокировала Игнатова везде, где только могла.

Мои отношения до него были похожи на езду на детской деревянной лошадке, с Павлом — на американские горки. Страстные ночи и бурные, наполненные неожиданными открытиями дни, спонтанные поездки за границу на выходные, ужины на крыше с видом на огни города.

Он читал мне Бродского:

«Шум ливня воскрешает по углам

салют мимозы, гаснущей в пыли.

И вечер делит сутки пополам,

как ножницы восьмёрку на нули…»

Целовал мои пальцы. Говорил, что в моих глазах — все оттенки весеннего неба.

И я верила каждому слову.

Поздравляю, Лера! В свои недетские уже двадцать семь ты влюбилась как девчонка.

Влюбилась отчаянно, безрассудно, до дрожи в коленях и замирания сердца.

И думала, вот оно — то самое, настоящее, о чём говорят с дрожью в голосе и придыханьем, о чём пишут в книгах, снимают кино и поют в песнях во все времена.

Это она — любовь. Нет, Любовь. Только так, с большой буквы, как Вселенная.

И конца-краю ей не будет.

Да, собственно, ничего и не предвещало беды.

У нас всё было хорошо.

Не настолько хорошо, чтобы это могло показаться подозрительным: порой мы категорически не сходились во мнениях, ругались из-за мелочей, обижались, злились, бесили друг друга.

Я ненавидела его привычку с утра включать телевизор, обожая утреннюю тишину, покой и молчаливое умиротворение. Он терпеть не мог, когда за обедом я утыкалась в телефон, словно крала это время у нас для своей работы.

Были темы, на которые мы не говорили. Его жена и его детство. Однажды Каховский обронил, что его вырастила бабка, мать он не помнил, а отца и вовсе не было, — и на этом всё. Я, в свою очередь, наотрез отказывалась обсуждать бывших и считать, сколько мужчин у меня было.