— Два: ты да Игнатов, — отшучивалась я. — Я же не спрашиваю, сколько женщин было у тебя.

— Зачем тебе это знать? — усмехался он.

— А тебе? — сверлила я его глазами. И он предпочитал не отвечать.

Мы могли до хрипоты спорить о том, какой фильм посмотреть вечером, и в итоге, обидевшись друг на друга, молча сидеть каждый со своим ноутбуком.

Но всё это было неважно. Мелко, незначительно, как пыль, которую легко смахнуть одним движением. Потому что потом наступал вечер, мой любимый мужчина подходил, обнимал, утыкался носом в мои волосы и шептал: «Прости, я был неправ. Давай закажем пиццу и посмотрим твою дурацкую комедию». И я таяла. Таяла, как пломбир на июльском солнце, забывая обо всех обидах, потому что в его объятиях был мой дом.

Мы строили планы. Грандиозные, наивные, как и положено влюблённым. Мечтали уехать на зимовку в Азию, снять домик у океана, где он будет управлять своей компанией из шезлонга у бассейна, а не мотаться по всей стране то в Арктику, то на Камчатку, а я — рисовать акварелью закаты, а не создавать обложки для очередной серии «беременных от забывшего надеть резинку олигарха» в своей редакции. Говорили о детях, споря, чьи глаза у них будут — мои, где все оттенки весеннего неба, или его, цвета штормового океана.

Мы были уверены, что наше «завтра» — это бесконечная, залитая солнцем дорога, по которой мы пойдём, крепко держась за руки.

Я так точно считала именно так.

Когда однажды он познакомил меня с Феликсом, я даже обрадовалась.

Его друзья в нашем доме обозначали себя лишь звонками на нерабочий телефон Каховского, его смехом и оживлённым обсуждением чего-то, что оставалось для меня за закрытыми дверями, а ещё его периодическими отлучками — с чем-нибудь помочь или просто где-нибудь посидеть.

«И чем ты будешь нам полезна?» — отвечал он с улыбкой, отправляясь заводить старый мотоцикл или помочь поднять на второй этаж диван.

«Там же будут одни мужики. Тебе будет неловко», — говорил, надевая косуху и потёртые джинсы.

«Я же не напрашиваюсь посидеть с вами в кальянной», — приводил как аргумент в следующий раз.

Хотя я бы с радостью взяла его в кальянную, а то мои девки уже считали, что я завела роман с ИИ. Даже на снимках, что я выкладывала в статусе, Каховский предпочитал оставаться «рукой», «плечом», «кусочком уха» или «частью затылка». Да, да, я понимала: он человек непубличный и состоятельный — это прежде всего безопасность, моя в том числе. Но, чёрт! Как же хотелось им похвастаться! Как же хотелось кричать всему миру, что мы вместе. И как же хотелось познакомиться с его друзьями.

И тут — Феликс.

Я так и не смогла запомнить его фамилию: то ли Тсиркулов, то ли Стиркулов, а может и вовсе Исткулов, поэтому дала ему прозвище Бесфамильный. Высокий, худой, харизматичный парень с вечно растрёпанными светлыми волосами и заразительной улыбкой, он был моложе Каховского лет на пять, был для того кем-то вроде младшего брата, работал фотографом.

В отличие от меня, Феликс знал всех в близком окружении Каховского. По крайней мере, меня прежде всего заинтересовало в нём именно это — возможность узнать о Павле и его друзьях больше, можно сказать, из первых рук, а во вторую — что Каховский сказал, что у нас много общего.

С Феликсом мы действительно быстро нашли общий язык. Я работала иллюстратором в издательстве, немного брала частные заказы, Феликс — фотограф, что в наше время значит не столько иметь свою студию и держать в руках камеру, — он владел теми же оформительскими программами и приёмами, что и я.

Мы стали переписываться, я показала ему свои работы. Феликс, конечно, был не в восторге: работа свободного художника, как у него, сильно отличалась от той конъюнктурщины (его слово), что приходилось делать мне. От руки я рисовала всё реже, да и то в основном эскизы для детских книг, но мои старые работы — три карандашных «наброска», как я их называла, так долго висели у знакомой в галерее, что я про них и забыла, — недавно неожиданно купили, чем я тоже поделилась. К счастью, Феликс был не из тех ревнивых художников, что ценят только свои «шедевры» и себя в искусстве: что ему действительно нравилось — он хвалил, не скупился.

Он пригласил меня в свою студию в цехе заброшенного завода — и я осталась под сильным впечатлением от смеси индустриальной грубости и творческой энергией в этом огромном помещении. От того, как там всё устроено. Сколько создано разных фотозон на любой вкус.

И ладно камин с огромной ёлкой — семейные фотосессии в новогоднем антураже были очень востребованы (здесь я ему отомстила за конъюнктурщину), ладно старая кирпичная кладка, брутальность лофта, где так любили сниматься девушки на стульях, — меня поразила кровать.

— А это тоже… — показала я на двуспальный плацдарм, обтянутый белой кожей, что… в общем, навевал вполне определённые ассоциации.

— Ну, вообще-то я на ней сплю, — он смущённо пригладил бровь, — но да, я художник, мне не чужды разные темы, в том числе обнажённого тела. И мне надо на что-то жить, — улыбнулся он, — поэтому порой я делаю снимки для рекламы в вебкам, профессиональные портфолио для порноактрис. Но чаще здесь просто какие-нибудь девчачьи пижамные вечеринки вот с этим всем, — равнодушно махнул он на гору игрушек, плюшевых единорогов и пухлых медведей.

У Каховского в это время был очень важный и серьёзный проект, который высасывал из него все силы. Он уже пожалел, что взялся, но и отказаться не мог. Там, где планировали закончить за месяц, возились уже полгода, и заказчик всё время что-то не принимал, заставлял переделывать, менял техзадания и просто изводил Павла своими придирками.

Он и без того то мотался на какой-нибудь нефтеперерабатывающий завод, то летел на платформу с буровыми вышками, то на угольный разрез, где внедрение цифровых технологий позволяет контролировать технологические процессы в реальном времени, минимизировать риски аварий и оптимизировать использование ресурсов. Его программы использовали везде: от разведки месторождений до транспортировки, хранения и переработки добытых ресурсов.

Но этот заказ его откровенно достал.

Каховский пропадал на работе неделями, мог по нескольку суток не отвечать на звонки (связь была не везде), а возвращался вымотанный, погружённый в себя, отстранённый, а то и вовсе, по ощущениям, не возвращался — всё ещё пребывая в своих согласованиях, переделках и тестах.

Я переживала, мучилась, плохо спала, спрашивала у Феликса, чем я могу помочь. Было ли такое раньше? Как Каховский обычно справляется с выгоранием? Всё же способы у всех разные, а мы всего три месяца знакомы. Чего мне категорически не стоит делать, а чём я, наоборот, могла бы оказать ему неоценимую услугу? Мне больше не с кем было о нём поговорить, ведь кроме Феликса в моём окружении Павла никто не знал, даже не видел.

Не маму же спрашивать! Два года назад она переехала к брату помогать с его фермерским подворьем, но и до этого о выгорании знала, что это что-то с проводкой, о депрессии — ляг, поспи и всё пройдёт. И не у подруг — у этих змей на всё один ответ: бросай его, у него другая баба.

А ещё у Павла скоро был день рождения, и я терялась в догадках, что подарить человеку, у которого всё есть. Мне очень нужны были подсказки, и у Феликса они наверняка были.

К сожалению, ничего о других друзьях Каховского, как надеялась, я толком не узнала — видимо, мужская солидарность была в Бесфамильном сильнее желания мне угодить. И помочь он мне ничем не мог, но хотя бы готов был слушать меня в любое время дня и ночи, за что огромное ему человеческое спасибо. И, когда мне потребовалась помощь, а Каховский был недоступен, именно Феликс мчался меня спасать.

Первый раз у нас потекла труба в ванной. Каховский только уехал, торопился в аэропорт. И я бы, наверное, ту лужу сразу и не заметила, но наклонилась поднять упавшее полотенце, а оно оказалось насквозь мокрым. Зажимая течь рукой (к счастью, труба была с холодной водой), я тщетно пыталась дозвониться до Павла, узнать у него телефоны ТСЖ, но тот уже, видимо, поставил телефон в авиарежим. И я позвонила Феликсу, а до его приезда меняла и отжимала полотенца, чтобы соседи не пострадали.