Когда они вышли из госпиталя, Меньшов махнул рукой, разрешая говорить.

— Она не врала.

— Интересно. Ладно Педру, но она… я бы посмотрел, как она на него напала… неужели правда подрались, и он решил проучить? Или у нее врожденный талант врать, не краснея…

— У нее не было необходимости врать, — заметила Инесса слегка удивленно и разочарованно. — Вы не задали ни одного вопроса, который бы заставил ее говорить четко и прямо. Даже про птицу не спросили. Почему? Если действительно был вызов, нам нечего предъявить ни ей, ни Педру без этих показаний.

— Педру заплатил дорогую цену за этот маленький спектакль, — улыбнулся Меньшов. — И наверняка очень расстроится, если его усилия пропадут даром. К тому же, как ты верно заметила, он умеет вцепляться в хребет… Что сказал Пафнутий?

— Ментор приходил, чтобы поговорить с девочкой. После того, как его наказали, и перед тем, как улететь. Подслушивать Пафнутий не решился, Педру довольно открыто… показал готовность препятствовать этому. Однако вернулась девочка спокойной и почти сразу уснула, хотя до этого состояние было почти истерическим.

— Дал инструкции?

— Скорее всего. И поэтому она так легко поддержала легенду. Вне Академии они точно не договаривались ни о чем подобном. Когда Педру начал отвечать на ваши вопросы, у нее был натуральный шок. А сегодня она спокойно признает описываемые события.

— Что ж неплохо… Подготовь отчет и письмо Авериным.

— Какую версию мне указать в письме?

— Официальную. Девочка попала в лапы расшалившемуся льву. Лев наказан. Девочка тоже, чтоб неповадно было бродить по ночам.

Инесса остановилась:

— Простите, ваше высокопревосходительство, но стоит ли поощрять подобное безрассудство?

— Безрассудство ни в коем случае. Но и трещать о том, что колдунья устроила вызов, тоже не стоит. Скиты вцепятся нам в горло сразу, как только почувствуют, что могут отвоевать обратно свою власть. Поэтому мы воспользуемся прекрасной возможностью замять конфликт еще до его появления и оставить девочку в стенах Академии. И будем наблюдать. Еще большой вопрос, чему Педру на самом деле взялся ее учить…

1990 год, сентябрь, Московская Академия

— Вы были правы, — сказала Инесса, положив трубку. — Полагаю, через несколько минут он пересечет первую границу. И будет очень злым.

— Ничего страшного… — Меньшов сложил бумаги аккуратной стопочкой. — Приготовь нам кофе.

— Мне уйти? — Проректор, до этого сидевший в кресле посетителя, поднялся.

— Зачем, у вас же есть, что сказать по этому поводу, разве нет? В конце концов, это ваша идея.

— О да, я много чего могу сказать, — Вознесенский потер пальцами переносицу и прошелся по кабинету. — Этот див всего неделю назад получил обратно свое удостоверение и уже мчится к нам. Не знаю, что на самом деле произошло тогда с Авериной, но давайте столкнем его еще с кем-нибудь. Я уже скучаю по тому времени, когда он был вынужден сидеть в своей Академии и не высовываться.

Меньшов усмехнулся. Педру найдет способ высунуться, даже если у него крылья оторвать, не то что отобрать какую-то бумажку. Чего только стоил майский перфоманс. Наверняка Вознесенский считал, что появление ментора на танцах и нынешняя его реакция связаны. Смотрит в правильную сторону, да выводы делает неверные. Но и это можно использовать.

Проректор был человеком старой закалки и считал, что дивов нужно держать в черном теле в абсолютной строгости. Чтобы те не могли поднять головы и придумать какую-нибудь опасную пакость. И Педру действовал на него сильнее, чем красная тряпка на быка. Гордый, своенравный и совершенно «невоспитанный».

В историю с Верой Вознесенский был посвящен на уровне официальных документов и, конечно, увидел в действиях ментора недопустимую вольность. И все же когда проректор потребовал исключить Аверину из программы обмена, да еще и на основании недвусмысленных подозрений, Меньшов удивился. Сам он считал учебу в Коимбре очень полезной возможностью, однако решил подыграть и посмотреть, как среагирует ментор.

Педру очень заинтересован в поездке Авериных в Коимбру. И, судя по сужающимся во время телефонного разговора зрачкам Инессы, услышав неприятную новость, ментор готов был рвать и метать.

Впрочем, возмущенный Вознесенский ему не уступал.

— А то, что он творит в МИП?! Это же возмутительно!

— А что он творит? Работает…

— Ага… всем бы такую работу… спелся с половиной колдунов и… да что я вам объясняю, будто вы его не знаете.

Меньшов усмехнулся, прикрыв рот рукой. Разговор будет очень интересный…

Вера быстро поднималась по ступенькам, стараясь не думать о том, что будет говорить. Не прогонит же ее ректор без объяснений в конце концов. Отец предлагал поехать с ней. Она отказалась. Не двенадцать лет. Сама разберется.

Она слишком долго ждала этой поездки и не отступится. Что могло случиться? Она в чем-то провинилась? Ей припомнили старую историю? Ох, только бы не это…

Давняя ошибка висела над Верой дамокловым мечом, заставляя постоянно оглядываться и сомневаться в своих словах и действиях. И вроде дело закрыли, и вроде никто ничего не понял… Но ректор же не идиот. Тем более что он давно и хорошо знаком с ментором. И явно что-то подозревал все это время.

Чего только стоят его постоянные истории и разговоры с Верой и Алешей. Ректор порой напоминал вездесущую тень, ищущую любой повод побеседовать. Наверное, из-за Алеши. Его постоянно таскали в исследовательский корпус и прочили карьеру в политике. Наверняка у Алексея Витальевича есть масса поводов проявлять интерес к необычному студенту. А Вера постоянно рядом, как и Миша. Правда, последние пару лет она держалась подальше от ректора, боясь очередного допроса, но когда волнение проходило, ей было интересно его слушать. А рассказывал Алексей Витальевич на удивление занимательные истории. В том числе и про Коимбру… и про Педру. Мельком, походя, в шутку.

Вера запоминала. А потом начали проявляться отголоски связи, и узнать больше о бештафере стало просто необходимо. Иногда она сама пыталась направить разговор в нужное русло. И неизменно ректор замечал ее неуклюжие попытки. И говорил, в чем она ошиблась. И как сделать лучше. И как самой заметить, когда кто-то хочет сменить тему или вызнать конкретную информацию.

Миша, тоже часто слышавший эти разговоры, быстро начал называть подобные трюки игрой в шпиона и интересовался ими намного больше сестры. Даже попытался попрактиковать пару приемов на Александре, за что получил хорошую трепку от не любящего манипуляций императора. А потом еще и выговор от ректора за слишком большую самонадеянность.

— У таких, как Александр, нужно учиться, просить уроки прямо и вежливо. А практиковаться нужно на ком-то своего уровня, для начала, — отчитал Меньшов, когда справился с приступом хохота.

— Да знаю я… — обиделся Миша, — и все-таки он мог и поддаться хотя бы один раз… хотя бы в шахматах. Он вроде хороший учитель, но проигрывать постоянно обидно…

— Дивы никогда не поддаются. Им это не свойственно, разве что проигрыш входит в план. Правда, Вера? Уроки Педру — это ведь тоже вечный проигрыш?

— Разве? Никогда об этом не задумывалась…

— Поддаться — значит не заметить ошибку. Немного нарушает принцип обучения, согласны? Так что радуйтесь, пока вам указывают на промахи. Значит, вас искренне хотят научить. И опасайтесь, если заметите, что на ваши ошибки не реагируют. Это либо экзамен… либо игра… причем, очень может быть, совсем без правил.

Тогда-то Вера и начала что-то подозревать.

Когда Педру прилетал, она старалась хотя бы издалека понаблюдать за его взаимодействием с профессорами и ректором. Кажется, Вознесенскому он не нравился. А вот Алексей Витальевич встречал Педру всегда с улыбкой и распростертыми объятиями. И эмоции бештаферы при этих встречах были весьма… положительными. Со стороны ректора и ментора можно было назвать старыми друзьями. Ценящими общество друг друга, но в полной мере осознающими опасность, кроющуюся за лишней откровенностью.