Пабло убрал руку, и я тут же залезла в машину, поджала ноги, и он укрыл меня пончо. Потом сам забрался вперед и совсем чуть-чуть откинул кресло.

— Вики, я послал фотографию твоего паспорта своим юристам. Я думаю, что с документами проблем не возникнет. И еще, я не хочу отпускать тебя в Россию. У тебя же есть, кого попросить переслать другие бумаги, если они понадобятся?

Я улыбнулась — в чем он еще мне наврал? Но в одном Пабло прав — Альберт не стал бы играть нам свадебный марш просто так и заодно держать в кармане кольцо. Пабло никогда не признается, что сделал все по просьбе Альберта, а я не узнаю, была ли эта просьба или Пабло действовал самостоятельно. Я слышала лишь последние слова вампира: идти вперед. С Пабло.

— Мамина подруга сделает все, что надо. Но ты можешь поехать со мной в Россию по делам фонда, разве нет?

— Пока у фонда много дел здесь. Ты даже представить не можешь себе объемы нашей работы. Я сомневаюсь, что у меня в ближайшее время появится возможность вставить в пустые рамы хоть какой-то холст. Придется вставить в нее нашу свадебную фотографию, согласна?

— Если фотография будет черно-белой.

— А какой она должна быть, если ты будешь в белом платье, а я — в черном костюме?

— А что делать с красным?

— В красном мы пойдем с тобой на какой-нибудь прием… Нет, в нем я прокачу тебя на мотоцикле, чтобы ты выучила парочку испанских и каталонских ругательств. Договорились?

— В бутылке что-нибудь осталось?

Это я наконец заметила ее в руках у будущего мужа.

— Нет, я только что допил последнее. Прости. Попытайся просто закрыть глаза. Иногда это помогает.

— Я боюсь, мне приснится Альберт.

— Он тебе обязательно приснится. И не один раз.

— А если он не умер?

— Тогда он жив. Но вряд ли мы это узнаем, пока не родим сына и не посадим его за рояль.

— А где мы возьмем Баха и Моцарта ему в учителя? — почти усмехнулась я, чувствуя на стиснутых ресницах солёную влагу.

— Я думаю, они ему не понадобятся…

— Ты так думаешь?

— Хочу верить… Больше нам Альберто ничего не оставил. Кроме веры. И работы, конечно. И завтра я покажу тебе твою новую жизнь, а сегодня еще спи спокойно, каринья.

— Что такое «каринья»?

— Любимая…

— Какая ж ты, Викусь, красивая! — чуть ли не хлопала в ладоши тетя Зина.

Она до сих пор свято верила, что мой жених и есть тот незнакомец, вернувший меня к нормальной жизни в Австрии, и она никогда не узнает правды.

— Какая красивая! — не унималась тетя Зина, вертя меня из стороны в сторону, хотя у меня и так кружилась голова от всего произошедшего и происходящего в моей жизни.

Пабло старался, чтобы у меня не оставалось ни одной свободной минутки, чтобы сесть, раскинуть оставшимися холодными мозгами и пожалеть, что приняла его рабочее и личное предложение. Руки у него были теплые — по ночам даже обжигающие —, только сердце точно оставалось холодным круглые сутки. Да и откуда взяться чувствам, когда наше знакомство было чистым расчетом с его стороны, а я просто попалась в хорошо расставленные сети вины перед всем человечеством за непредумышленное убийство Альберта.

Нет, не так… За доведения его своим нытьем до самоубийства. Больше я не ныла. Коллеги и друзья Пабло видели меня только с улыбкой, а он сам отворачивался, как только уголки моих губ опускались, точно в трагической маске.

Нет, мне не плохо, мне хорошо, у меня вообще все в шоколаде — так считает тетя Зина, а она со своей житейской мудростью никогда не ошибается. Мне просто надо поверить в это!

— Какая ты красивая…

Да, в платье за тысячу евро и в бриллиантовом колье как мне быть другой?! А до боли в сердце хотелось быть другой — пусть некрасивой, зато счастливой. Однако пока, даже имея все предпосылки для счастья, ощущения полёта не возникало.

Но в этот свадебный день, оставив на холодной земле бездушное, закутанное в белое, тело, легковесная обнаженная душа унеслась высоко под сводчатую крышу монастыря. Того самого, во французских Пиренеях, где, казалось, ещё звучали отголоски свадебного марша, сыгранного на прощание для нас с Пабло несравненным Альбертом. Сейчас ту же музыку исполнит для нас уже другой органист, сам не зная, что играет на струнах моих нервов, ставшими полыми, точно органные трубы.

Я не выла, нет — в день смерти Альберта я точно впала в летаргический сон и жила с одной только мыслью проснуться и найти его рядом живым… Ну, хотя бы осязаемым. Но пока рядом бессменно находился его внук. Тихий, заботливый и… нелюбимый. Впрочем, претензий к Пабло у меня не было никаких. Если только к свадебному подарку: художник преподнёс своей невесте ее портрет — с глазами и… крыльями за спиной. Я ничего не сказала, кроме «спасибо» и «как красиво», но Пабло без лишних слов читал все мои сокровенные мысли:

— Я тоже мечтаю подарить тебе крылья.

И это хорошая мечта, достойная настоящего мужчины. Только даже в случае смертного она достигается не дорогими подарками, а дорогими делами… А их у нас было предостаточно. Я мало вставала из-за рабочего стола, и спину действительно ломило, но не от прорезавшихся новых крыльев и не от обломанных старых, а потому что на мои плечи лёг груз ответственности за чужое счастье — слишком тяжелый, почти неподъемный.

До встречи с Альбертом и Пабло я работала за спасибо и за деньги, но никогда прежде — за чужую жизнь. Нам выдавали предоплату надеждой и мы не имели права не оправдать оказанного нам доверие. А когда оказывались бессильны помочь, плакали куда сильнее наших подопечных. Но слезы не облегчали душу — слишком жалостливую для избранного не нами, но для нас пути. Ее следовало закалить для долгосрочной работы. Мы не бессмертные, но дело наше должно жить вечно. Если люди не будут помогать людям, то мир рухнет…

Мой рухнул, а новый еще не построился, хотя я просыпалась каждое утро со своим новым и кажется уже таким старым мужчиной. Я раскрыла ему объятия, потому что Альберт этого желал, и сейчас я окончательно сомкну кольцо сильных рук барселонца у себя за спиной.

— Согласен?

— Согласен.

— Согласна?

— Согласна.

На все, что мне дала судьба в виде обворожительного герра Вампира. Как смешно! И вот я улыбаюсь сквозь слезы, которыми блестят глаза — пусть все думают, что невеста плачет от счастья, и только жених знает причину слез избранницы…

— Ты тоже думала, что он как-то проявит себя сегодня? — спросил Пабло, когда прием, который мы устроили во дворе монастыря подходил к концу.

Я промолчала — зачем отвечать на вопрос, ответ на который очевиден и мне, и моему мужу. Мужу… Я посмотрела сначала на руку, на которой сверкали теперь два кольца, и бриллианты соперничали в блеске с камнями колье, и потом только в горящие глаза мужчины, с которым у меня теперь была общей не только постель, но и фамилия. Да, почти забыла: еще и работа, и жизнь.

— Я верю, что он наблюдает за нами и обязательно придет на помощь, когда мы действительно перестанем справляться, — Пабло потянулся ко мне губами, но так и не поцеловал, точно действительно устыдился невидимого Альберта. — Но мы справимся сами. Я в нас верю.

— Я тоже, — отвела я глаза, чтобы муж не прочитал в них совсем иной ответ.

Одной веры мало. Да и веры во мне действительно мало, чтобы победа действительно снизошла к Виктории. Пока я «Вики» и не только в устах Пабло, но и по жизни: еще маленькая неоперившаяся вилья, но я еще станцую свой танец, похоронив под тяжелыми надгробными плитами все сомнения, неудачи и любовь к другому мужчине, который даже не был мужчиной, не был человеком, не был реальностью. А этот осязаем, горяч и очень хочет, чтобы мы были счастливы. Один шаг с моей стороны и…

Мы уже кружимся в танце, хотя и понимаем, что оскверняем своим приземленным счастьем святое место. Хотя святость не в камнях, она в людях, в их душах — и сейчас, в полете, наши с Пабло души чисты аки у агнца и горлицы божьих. Ведь мы призваны нести в мир добро. А добро всегда идет под руку со злом. Той страшной силой, которая порой может быть очень добра к людям.