Люди в лице гостей тоже должны проявить к нам милость и отпустить. Для всех мы остаёмся в шикарном номере деревенского отеля, но для себя — ищем уединение на реке. Сбросив красивые свадебные одежды, набросив на бренные тела будничные обноски нашего века, по тихим улочкам, неприметные, проходим мы мимо стен аббатства, за которыми уже убрали все следы нашей свадьбы. Мы уничтожим сейчас последние — костюм жениха и платье невесты зажаты в руках, у каждого свой пакет и своя рука: мужская и женская.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Прошло полгода. Всего шесть месяцев. Нет, минула, наверное, целая вечность. И все же Пабло спокойно отыскал место старого костра, чтобы развести новый. Увы, рядом не было машины, чтобы спрятаться. Да и куда убежишь… От себя.

— Ты первая…

Пабло смотрел на меня исподлобья: так же прямо и жестоко, как в номере, когда не подошёл, чтобы помочь расстегнуть на платье пуговицу. Каждый за себя. Да, он прав. Это последние минуты нашей свободы — потом мы станем единым целым — муж и жена — на века. Или век. Или полвека? Надеюсь, мы проживём под одной крышей хотя бы четверть столетия.

Я опустилась на колени, не уверенная, что удержусь вприсядку, и достала из пакета платье, чтобы разложить его по земле. Лишь мгновение задержав на белоснежной ткани взгляд, я поднялась и отступила, пропуская вперед Пабло, костюм которого уже висел на руке и поэтому очень быстро лег поверх свадебного платья.

Теперь мой муж полез в карман за зажигательной жидкостью, чтобы костер запылал без всяких дров. Через минуту мы уже стояли от огня на безопасном расстоянии, но не сводили с него глаз, и пальцы нашли друг друга на ощупь: рукопожатие вышло крепким и почти что дружеским.

Я помнила, как вчера, костер, в котором сгорели последние человеческие воспоминания об Альберте. Мы тоже сжигали сейчас одежду двух умерших людей. Мы родились заново под звуки свадебного марша, став по-настоящему парой. Возможно даже, что Альберт водил по клавишам руки обычного органиста, настолько прекрасной была музыка, или в наших ушах до последнего вздоха будет звучать музыкальное прощание бессмертного пианиста, который оказался смертен.

Не выдержав яркости пламени и боли воспоминаний, я отвернулась, но Пабло так крепко держал меня за руку, что отойти я смогла всего на шаг. Муж не двинулся с места. Если ему и было больно, то он держал боль в себе. Мне бы поступить также, но я женщина, я не могу и не хочу тягаться с ним в мужской силе.

— Вики, потерпи минут пять, — коснулся он моего уха горячими губами. — Мы не можем уйти, не похоронив их.

Их? Нас… Пабло имел в виду наше прошлое. Оно уже тлело. Присыпать пепел — и все, свобода… И я взлечу на собственных крыльях, которые сумела отрастить за полгода несвободы в объятьях чужого мужчины, который сегодня официально стал моим.

Взяло еще четверть часа, чтобы замести следы нашего дерзкого прощания с прошлым. Пабло зажал мои щеки локтями, боясь испачкать кожу грязными пальцами. Хотя для первого семейного поцелуя вовсе не нужно было держать меня в тисках. Может, он испугался, что я улечу?

Улыбнувшись таким наивным мыслям, я раскрыла ему навстречу сухие губы, не желая их заранее облизывать. Теперь это его супружеский долг утолять мой голод и жажду, какими бы сильными те ни были.

— Пойдем…

Он позвал меня тихо, так же, как и поцеловал — точно обжегся. Да, нам обоим передался жар от погребального костра, и не составит никакого труда донести его до постели, в которую мы рухнем уже отмытыми от сажи и прошлых горестей.

В номере наш ждала джакузи. Пабло, отмыв руки в обычной раковине, зажег в ванной комнате свечи. Я улыбнулась глупой человеческой романтике, но все же поблагодарила за заботу. Если богини любви выходят из пены, то их жрицы в нее входят, и я скрестила на груди руки, чтобы унять бешеное биение сердца.

Пабло привалился к стене и смотрел на меня, хотя видел из-за плотной пены одно лишь лицо, а я прятала глаза на его груди, которую сотрясало волнением не меньше моего.

— Скажи, что эта свадьба хоть немного напоминала ту, о которой ты мечтала девочкой?

Я рассмеялась, не ожидая от Пабло подобного вопроса.

— Я о такой и мечтать не могла…

— Тогда перефразирую вопрос, — усмехнулся наглец как-то уж очень коварно. — Мечтала ли ты хотя бы девочкой о таком муже?

Я откинула голову на мягкую подушку и подняла над носом пенящуюся ладонь.

— Нет, — усмехнулась я. — Я никогда не мечтала о несбыточном…

И я снова посмотрела на мужа, а он уже стоял у бортика на коленях и шарил рукой в воде в поисках моей ноги, которую я тут же — на всякий пожарный случай — подтянула к носу.

— А сейчас что? Боишься поверить в реальность?

Теперь уже обе его руки утонули в пене и нашли мои щиколотки: только бы не рванул меня за ноги, как в фильмах. Я не сумею задержать дыхание. Но я это сделала заранее — снова на всякий случай — и потому не смогла ответить про шампанское. Пабло ушел без моего согласия и вернулся с полными бокалами и без… всего, что недавно еще немного прикрывало его татуировки.

— Вода еще теплая или тебя уже надо согреть? — усмехнулся он, погружая в пену теперь уже ногу.

Но только одну: не стал рисковать бокалами и протянул мне оба. Я честно продержала их над головой, пока Пабло устраивался рядом.

— Думаю, тебя стоит остудить шампанским…

Это он проверил температуру моего тела — или сердца — через грудь и так притянул меня к себе, что между нашими носами не в силах был уместиться даже тонкий высокий бокал. Хотя, конечно же, не ради сладкой шипучки не хотелось разрывать объятий, а потому что они были более сладкими. Пабло научился быть со мной нежным — или всегда умел, просто тогда, на кухне барселонской квартиры, ему необходимо было сохранить образ мачо.

— За нас!

Мы все же умудрились пригубить шампанского — нет, даже выпить до дна, уткнувшись подбородками в плечи друг друга.

— За Вену, за Зальцбург, за наш медовый месяц…

О, да… Когда тебя бросают перед самой свадьбой, не стоит расстраиваться. Жених освобождает место для другого. Того, кто более него достоин носить гордое имя мужа. Я сама предложила поехать в Австрию. Хотелось доказать себе, что я полностью освободилась от власти воспоминаний о тех сумасшедших днях с Альбертом. Пабло чувствовал мою боль, мой страх, а, может, даже разделял его. Мы только-только начинали строить отношения. Но ведь мы не первые — раньше браки тоже устраивались не на небесах, а родителями. Нас свели вместе и теперь наша работа остаться вместе в память тех, кто сделал невозможное, чтобы познакомить нас: моя мама и его… Альберт.

Бокалы звякнули об пол, но не разбились. Разбивалась лишь сверкающая в свете свечей пена под натиском наших рук и сомнения — под напором поцелуев, которые оставались терпкими от шампанского и от страха причинить друг другу боль.

Боли больше не будет — она ушла вместе с Альбертом, он взял на себя все наши грехи, давая карт-бланш для новой, семейной, жизни. Жизни, полной ответственности перед миром, который не прощает тех, кто не оправдал оказанного им доверия.

Но мы оправдаем… Мы не можем оступиться, потому что танцуем на краю пропасти, отделяющей мир живых людей от мира мертвых внутри, не верящих в доброту и человечность. Не проходите мимо страждущих. Аминь.