Мы вернулись на мост, встали напротив музыканта и уткнулись каждый в свой стаканчик. Я никогда не думала, что пластиковые ложки могут так громко стучать по зубам. Парень играл великолепно, но сейчас я предпочла бы музыку Шопена. Увы, это было в прошлой жизни… Я чуть повернула голову в сторону Пабло и тут же наткнулась на его взгляд — мои глаза опущены в стаканчик и спрятаны в очках — на что смотреть? На измазанные мороженым губы? И я сжала их, чтобы ненароком не облизать.

Пабло, пойманный с поличным, шагнул через мост и бросил пару монет в шляпу музыканта. Теперь можно было бы слушать перезвон гитары с чистой совестью, но Пабло сказал, что мы опоздаем на экскурсию. А я с большим удовольствием отправила бы на нее его одного. Пять человек и мы, и с нами девушка с семью дырками в одном ухе: я не поленилась, посчитала, с пирсингом и обворожительной улыбкой, за которой скрывались извинения за плохой английский — она впервые взяла англоязычную группу. Пабло подмигнул ей с обещанием помочь. И помощь пригодилась тут же — от волнения несчастная забыла, как будет по-английски «камень». Зато я вспомнила о своем желании отыскать увесистую испанскую «пьедру», чтобы познакомить с головой Пабло, который, к счастью, шел рядом с нашим гидом, и я могла даже отстать, как крестьянин на переправе: чтобы не платить пошлину за мост, на рынок бедняки добирались на плотах. А я, кажется, ночью заплатила Пабло на годы вперед!

Девушка много еще чего говорила, но я не слушала, я думала про Альберта — полностью отдаваясь счастливым воспоминаниям, не желая думать, что принесет мне новая встреча. Я подняла глаза только около меноры, не совсем поняв, почему знакомство с городом началось именно с еврейского квартала — может, из-за близости к реке? Или потому что один из знаменитый бургомистров был евреем и вот его дом? Хотя причины и маршрут нашей экскурсии интересовали меня меньше всего. Я смотрела под ноги, чтобы не загреметь с очередных ступенек.

От синагоги ничего почти не осталось — мы стояли на огороженном решеткой бывшем школьном дворике. В городе каталонское население занималось обеспечением процессов жизнедеятельности: накормить, одеть, обуть, спать уложить, а евреи занимались в основном врачеванием, так что те и другие сожительствовали довольно мирно и счастливо. Ровно до прихода Чумы. Из евреев почти никто не умер, потому их горожане и обвинили в том, что евреи эту чуму на них и наслали: начались погромы и изгнания. А объяснение чуда было предельно простым: они же врачи. Своих больных евреи тут же изолировали от здоровых, а здоровых заставляли следить за гигиеной, в основном мыться, чего остальные горожане не делали.

— Миквэ, еврейская баня, осталась в первозданном виде, — девушка сняла с шеи связку с ключами. — Это будет конечный пункт нашей экскурсии.

— Что? — это я спросила у Пабло.

Тот улыбнулся:

— Сюда без экскурсии не попасть, а туры водят сейчас один раз в день из-за отсутствия англоязычного гида. Не хотел упускать такую возможность. Остальное, церкви, сами посмотрим, если время останется.

Я шагнула от него за спину одного высокого экскурсанта. Спряталась! Решетка скрипнула, мы начали спускаться по каменной лестнице в полумрак. Свет шел только из окна напротив каменного бассейна. Девушка показала нам отверстие в стене — раньше уровень реки был таким, что в бассейне находилась проточная вода. Сейчас она тоже была, но лишь пальчики намочить, чего нам делать не хотелось, и мы все столпились на узеньких ступеньках. Я даже наступила кому-то на ногу и извинилась, а когда попыталась отступить, меня удержали на месте, видимо испугавшись, что я сейчас навернусь прямо в купель. Хорошо, что это сделал не Пабло — тот стоял напротив рядом с гидом.

Я не стала оборачиваться — просто шепнула благодарность. И вот мы гуськом начали взбираться обратно к свету. Тогда я обернулась: за мной шла женщина, а руки мне показались все же мужскими, но я не стала больше озираться для новых извинений. Все быстро и тихо расползлись. Я тоже хотела уйти, но меня снова решили удержать силой — на этот раз грубой и точно мужской. Я вырвалась, почти что ударив Пабло по руке, в которой вдруг звякнула связка ключей.

— Я одолжил их у Марисы. Хочу показать тебе то, что не показывают обычным туристам.

Я резко обернулась — в этом еврейском закутке не осталось ни души. Скрежет замка полоснул меня по сердцу. Бежать — но Пабло за секунду до спасительной мысли, схватил меня за руку. Кричать? А кто услышит? Да и во рту оказался кляп из собственных слюней. Я так закашлялась, что из глаз брызнули слёзы, или же мне в глаза вместе с потом попал крем.

— Я не пойду туда с тобой! — сумела прошипеть я и только.

— А я и не иду туда с тобой!

Пабло подтолкнул меня к черному проему и молниеносно захлопнул решетку, съездив мне железом по пятке. Подпрыгнув от боли, я упустила мгновение, когда еще могла толкнуть дверь — сейчас я вцепилась уже в неподвижные прутья решетки, а в ушах продолжал громыхать лязг ключа в замочной скважине. Но и тогда я не закричала — совершенно не понимая, что именно в тот момент удержало меня от крика: стыд за себя, за то, что попала в идиотскую ситуацию даже не с вампиром, а с простым человеком, хотя изначально понимала, что ему нельзя доверять.

— Выпусти меня! — я шипела, но хотя бы не пыталась просунуть нос между решеток.

— Не могу, — Пабло сунул связку в карман. — Мне надо вернуть ключи в офис.

— Это не смешно! Открой дверь!

— Я не смеюсь, — он говорил абсолютно спокойно и почти беззвучно. — Отойди от решетки, пока тебя не заметили и действительно не выпустили отсюда. Ключи здесь в единственном экземпляре, так что другой экскурсии не будет, и вашей встрече с Альберто никто не помешает.

— Где Альберт? — теперь я припала к решетке и носом и даже грудью.

По лицу Пабло скользнула фирменная ухмылка.

— Мой отец говорил, что это нормально для человеческой психики: если ты не ожидаешь увидеть слона, ты его и не увидишь, даже если будешь смотреть ему прямо в глаза. Спускайся вниз. Альберто тебя ждет. У вас есть два часа. Потом мне действительно нужно будет вернуть Марисе ключи.

Я не стала больше ничего спрашивать. Рванула вниз, чуть не полетев на крохотных ступеньках. Но миквэ была пустой. Ни души. Только эхо моих шагов наполняло сумрак моей каменной тюрьмы. Идиотка!

Давно мне не было так стыдно. Я проклинала свою дурь! Слепо поверить человеку, который тебе лгал с самого начала — это верх кретинизма! И во всем виноват Альберт — желание встречи с ним раздавило разум в лепешку или выжало его, как лимон, и здравый смысл вместе с потом вышел из меня весь до остатка. Мне не было холодно в лишенном солнца каменном мешке. Тело горело стыдом, а не праведным негодованием. Виновата я и только я.

Подниматься наверх я не стала. Здесь десять шагов от силы. Я спокойно услышу, если Пабло меня позовет… Когда он меня позовет! Он придет, дав мне остынуть и свыкнуться с мыслью, что никакого Альберта в моей жизни не будет. Забавная игра, не достойная взрослого мужчины, но и мое поведение даже близко не напоминает поведение разумной женщины. Бояться нечего — как и трясти несгибаемые прутья решетки, призывая все проклятия на курчавую голову испанца! Я не стану с ним ругаться: тихо скажу «адьос» и вызову такси. Ключ от квартиры он у меня не забрал, я соберу чемодан и сделаю завтра вечером то, что планировала сделать сегодня. Нет, это даже полезно получить напоследок чугунной сковородой по балде, которую и головой-то нельзя назвать даже с натяжкой!

А в ушах действительно звенело: от тишины и воды, мерно капающей в бассейн не совсем понятно откуда — с потолка, что ли… Я сидела на самой последней ступеньке и могла дотянуться до воды ногой. Я скинула сандалию и опустила в ледяную воду большой палец и почти сразу погрузила ступню целиком. Ногу свело, но я наслаждалась этой болью — я ее заслужила.

Впрочем, сердце болело куда сильнее. Когда я попыталась вдохнуть полной грудью, у меня даже закололо под ребрами. Встать! Нужно немедленно встать и попытаться размять ногу. Но я этого не сделала. Только вздохнула для рывка, как рот мне закрыла прохладная ладонь и такая же легла под грудь, удерживая на месте. Меня уже держали эти руки… Совсем недавно.