И вторят ему многоголосо цветущие травы и кустарники: «Мя-я-ятеж-ж!»

Крепость Крушина в самом сердце Македонии казалась мирно спящей. Горят костры, всматривается вдаль стража, готовая при первых признаках опасности поднять тревогу, мощные башни и крепостные стены едва видны в ночном мраке. Как и положено роду людскому, витают обитатели крепости в мире сновидений.

Лишь в дальнем покое крепости тускло горят светильники. Стратиг крепости Стефан Патеран принимал у себя ночного гостя. Сам хозяин был невелик ростом, а сложением напоминал скальный дуб. Растёт он на горных кручах, вгрызается камнями в самый крепкий камень и лишь твёрже становится год от года. Вынесет всё: и снежное одеяло, и лютый натиск урагана, жару и безводье. Сломается, а не согнётся. Угрюмое лицо, испещрённое шрамами, глубоко посаженные серые глаза и мощные руки – всё говорило о том, что человек этот решителен и отважен. Его собеседник был полной противоположностью хозяина крепости: высок, картинно красив. Черты лица, холёные руки и чуть подведённые по моде одиннадцатого столетия брови свидетельствовали о том, что это представитель высшей знати. На стоящие на столе яства в лице фаршированных голубей, солёного сыра – бризанты собеседники обращали мало внимания, лишь время от времени прикладываясь к вину, налитому в большую глиняную чашу. Патеран сделал глоток и хриплым голосом человека, привыкшего перекрикивать шум битвы и рёв боевой трубы, произнёс медленно и веско:

– Ты рискнул на мятеж, почтенный Алусиан. Ты – потомок болгарских царей и объявил себя царём Болгарии. Твои сторонники уже заняли несколько фем. И ты желаешь, чтобы я присоединился к тебе со своим отрядом. Я правильно понимаю тебя?

Тот, кого назвали Алусианом, ответил с пафосом и осознанием собственной значимости:

– Именно так, уважаемый стратиг. Я хочу справедливости! Став царём, я прекращу злоупотребления чиновников империи, я верну независимость болгарам. А моя благодарность к тем, кто поможет мне, будет ослепительна.

Стратиг глянул на потомка болгарских царей из-под седоватых бровей и, помолчав немного, ответил не спеша:

– Ты знаешь, что самому мне немного надо. Я служил империи три десятка лет. Я не покидал строя, сражаясь то на юге, то на западе. Мне нет дела до тронов и чьей-то знатности. Я готов поддержать тебя, потому что среди сторонников твоих есть мои друзья, а сам я обязан тебе. Ты замолвил в своё время слово за меня перед великим логофетом империи. А добра я не забываю. Чиновники империи потеряли всякое понятие о совести.

Мало введённых налогов, так и сословие стратиотов (воинов), из которого вышел я, ощутило ногу власти на шее своей. Я готов выступить через два дня! Я не бросаю слова на ветер, Алусиан! И не предам!

Когда гость в сопровождении трёх воинов скрылся в предрассветной мгле, стратиг не спеша пошёл в оружейную. В минуту тяжких раздумий легче ему было рядом с боевым железом: словно с молчаливыми, но верными друзьями вёл он совет… На стенах – кольчуги и панцири, сабли и мечи, щиты и копья – свидетели битв минувших, будущие участники грядущих сражений. Патеран прикоснулся рукой к одному клинку, к другому, тронул щит. Не приходило спокойствие, тяжко было на душе. Размышления его прервали шаги. Сын стратига, Фома, стоял на пороге и молча глядел на отца, видимо не желая нарушать ход мыслей родителя. Внешностью этот семнадцатилетний паренёк пошёл не в отца, а скорее в кого-то из предков или родственников. Он был высок ростом, жилист, имел мелкие правильные черты лица и обладал ярко-синими глазами, словно созданными для гибели женских сердец. Облик его дополняли тёмно-русые кудрявые волосы, падавшие, по моде того времени, на плечи. Заметив сына, стратиг улыбнулся:

– Фома, сын мой, прости, я не заметил тебя. Ты не спишь? Опять до света ты возился с книгами?

Паренёк, поняв, что отец хочет увести беседу в сторону от главного, чуть прищурился:

– Отец, не стоит ходить вокруг да около. Я знаю, что приезжал мятежный Алусиан. Он хочет, чтобы ты присоединился к нему? Ты веришь ему?

Старый воин ответил сдержанно:

– Я дал слово, сын. Алусиан сто́ит не больше того, что стоит он. Я знаю цену милости и пустому слову. Всего объяснять тебе нет смысла. Я выступаю через два дня. Ты, сын мой, – единственное, чем дорожу я в жизни этой. Не станет меня – продолжать род наш тебе.

Фома пристально глянул на отца и понял, что вести дальнейшие расспросы нет смысла.

Булат Арсал – писатель, публицист, драматург. Уроженец нефтяного края Республики Татарстан. Автор более чем ста публикаций на тему развития рынка труда и профессионального образования. Пишет также фронтовую прозу. Издал повести «Рядовой Торнадо – сын полка», «Раскалённый август», «Ихтамнеты», роман «Агапея», десятки рассказов о фронтовых буднях войны на Донбассе, сборник юмористических рассказов «Путешествия в пассажирском вагоне» и пьесу «Агапея – Любимая».

Лауреат литературной премии им. Александра Твардовского за 2023 год.

Ветеран боевых действий. Кавалер Георгиевского креста Донецкой Народной Республики.

Прошла целая неделя, как Агапея вернулась в свою квартиру. Хотелось скорее пойти в институт и заново устроиться на работу, однако страшный синяк, расползшийся по всей правой стороне лица, показывать на людях было нельзя. Головная боль в затылке продолжала мучить, особенно по ночам, а отбитые коленки сказывались на ходьбе. В общем, не до походов по магазинам и прогулок по пахнущему близкой весной городу.

В ту страшную ночь, когда Михаил привёз её из секретной тюрьмы СБУ, она твёрдо решила вернуться к себе. Остановить её никто даже не посмел. Такой разъярённой, остервенело-разгневанной её не видела за всю жизнь даже родная бабушка. Михаилу нечего было ей сказать, а робкая попытка что-то объяснить и успокоить жену наткнулась на ожесточённую контратаку Агапеи:

– Не смей мне ничего говорить! Просто заткнись и дай спокойно собраться. Или что? Расстреляешь под забором, чтобы молчала? Давай! Рука не дрогнет и глаз не моргнёт?! Так, что ли?!

Свекровь никак не могла взять в толк, что произошло, но, увидев лицо невестки, решила, что между молодыми произошло что-то нехорошее:

– Миша, это ты её ударил?

– Мама! Что ты такое говоришь?! – вскричал Михаил.

– Нет, Оксана Владимировна, он меня не ударил! – обратилась к свекрови Агапея по имени и отчеству. – Он меня сегодня убил! Семью нашу разрушил! Любовь мою растоптал!

Бедная женщина села на стул и начала причитать:

– Да что же это делается? Объясните мне, старой дуре, что произошло? Доченька, Агапушка, пожалей! Скажи же мне, какая кошка меж вас пробежала?

– Мама, не надо сейчас об этом. Агапея, не стоит ничего говорить.

– Ах не стоит? Нет уж! Коли я узнала, то пусть и мать твоя знает, какого иуду и выродка она на свет произвела! – диким ором вскричала девушка.

В Агапее в это мгновение сидела настоящая пантера, готовая броситься на обескураженного Михаила, который к тому же выглядел крайне встревоженным.

– Что ты такое говоришь, дочка? Мой сыночек хороший, – тихо произнесла старая несчастная женщина.

Агапея уже успела побросать свои вещи в большую сумку и начала запихивать всё подряд в чемодан на колёсах. Закончив и это действие, надела куртку, обулась. Сделала звонок в такси и потащила сразу обе ноши на улицу, с трудом протискиваясь сквозь двери в прихожей. Вдруг она остановилась, повернулась лицом к матери супруга и наконец выдала:

– Ваши муж и сын, Оксана Владимировна, упыри и каратели из банды «Азов»! И я их не боюсь! Теперь я их ненавижу! А вам, мама, дай Бог здоровья и долгих лет!

– Опомнись, Агапея. Мы муж и жена. Мы же венчаны. – Михаил снова сделал робкую попытку остановить, но тут же пожалел.